Страница 153 из 164
Глава седьмая: Злая девица
Месяц, месяц, золотые рожки! расплавь пули, притупи ножи, измочаль дубины, напусти страх на зверя и на человека, чтоб они серого волка не брали.
Орест Сомов “Оборотень”
I
Вроде прояснилось — а спустя время снова повалил снег. Солнце проглядывало сквозь облака, по-зимнему тусклое, смешивались золото и серая мгла, мир весь был плывущий, текучий, зыбкий. У Каси голова отяжелела, в сон клонило — страшно. Если бы не работа, которую нашла для нее Серафима, Кася бы и заснула.
Тонда сидел в углу и был бледен, как полотно, только губы краснели и глаза были — что у кролика. Воспаленные, больные глаза. Колдун то проваливался в дрему, то сидел, уставившись на мир невидящим, сонным взглядом.
Серафима посмотрела на него, сочувственно поохала:
— Шел бы ты, родной, на печь, отсыпаться. Давай-давай, — подгоняла она. — Завернешься в покрывало, пригреешься. Может, оклемаешься к утру-то.
— Нельзя, — запротестовал колдун. — Дела надо...
И его скрутил злой, болезненный кашель.
Кася поймала взгляд Серафимы — та была встревожена, как будто бы болезнь гостя показалась ей нешуточной.
— Что это, с колдуном-то? — спросил Петер.
Они со Щукой стояли уже собранные, за лошадьми хотели идти.
Тонда потер лицо ладонями, посмотрел на них, будто ожидал, что те грязными будут. Поднял взгляд.
— Это, Петер, колдунство плату взяло, — сказал он. — Не глаз, конечно.
— Но тоже хорошего ничего, — кивнул Петер. — Может, тебе принести чего? Козьей крови там, птичьего молока?
Он шутил, но Кася чувствовала за шуткой — искреннее, заботливое беспокойство. Хоть и желчный Петер с виду, а вон — умеет сочувствовать и жалеть.
— Ничего не надо, — отмахнулся Тонда. — Само к утру пройдет.
— Лучше бы не к утру, — сказал Лиса из своего угла. — Ползи спать, колдун. Ты нам нужен.
Когда Тонда устроился на печи, а все остальные вышли, Кася подошла к нему, приподнялась, позвала. Спросила:
— Точно не нужно ничего? Может, я помочь могу?
Ответом ей был приступ кашля, а потом Тонда сипло сказал:
— Про травы у Серафимы спроси, — он перечислил нужное. — Если есть, сделай взвар. Если нет... — Он снова закашлялся.
Из-за печи высунула острую мордочку кикиморка, поймала Касин взгляд, закивала — есть, мол, найдется, и снова юркнула куда-то.
— Так что с тобой? — спросила Кася Тонду.
— Я ж сказал, — ответил тот. — Колдовство плату свою взяло. Так бывает, Катаржина, особенно, если за собой не следить и не спать толком. Ничего, не в первый раз.
Тяжело было на сердце, но Кася заставила себя отвлечься, сделать то, что Тонда велел. Серафима помогла: она не была ведьмой, но колдовское дело знала. А еще, как поняла Кася, очень любила и жалела людей.
— Что же вы мне Найденушку мою не привезли? — спросила она у Лисы.
Тот дрова рубил и вернулся только что, взмыленный, с осевшей на плечах и вороте снежной крупой. Дрова он таскал в сени, чтобы не бегать далеко.
Серафима жила не одна, со своим "стариком". Кем он ей приходился — мужем ли, братом ли, полюбовником или дядькой — Кася так и не узнала, да и сам "старик" делся куда-то. По делам ушел, сказала хозяйка, и стало ясно, что дела те из тех, о которых не распространяются при чужих ушах.
— Так Хорь глаза лишился, — сказал Лиса, отряхиваясь и снимая верхний, более теплый кафтан. — Вот Найдена с ним и осталась возиться.
Серафима покачала неодобрительно головой, шикнула на Касю — та под рукой вертелась, снова не зная, чем себя занять. Травы для Тонды кипели в котелке, стоящем в печуре, на толстой каменной плите, от которой так и тянуло жаром.
— Ничего, спустится к тебе Найдена, — пообещал Лиса. — Будет Хорю получше — тут же прискочет, как коза. Небось, и вымыться давно хочет, и среди людей побыть. И по тебе скучает, — добавил он и расплылся в улыбке, по-степняцки хитрой, но доброй.
Снег валил все гуще и гуще. Кася вышла, чтобы Серафиминым козам еды отнести — перед ней была сплошная снежная мгла, бледно-серая, поглотившая мир. И не поймешь, день еще — или уже сгущаются сумерки, есть ли мир там, за этим молочно-серым туманом, или исчез. Смутные тени построек виднелись вокруг, но ехать сейчас, в такой снегопад, не то что за Волчком — в дом родной не стоило.
Глазом моргнуть не успеешь — потеряешься, заметет тебя, в сугробе как во гробе упокоешься.
Кася посидела с козами, посмотрела на них. У двух из трех бока были раздуты, значит, без молока живет Серафима. Третья козочка, совсем еще маленькая, жевала, глядя на Касю желтыми глазами с перевернутым зрачком. Стоило Касе встать, как козочка подпрыгнула, боднула перекладину — и унеслась в угол, будто звала Касю играть.
Кася вышла прочь, захватив пустое ведро. Стоило спросить Серафиму, где она берет молоко: у соседей же должно быть! Кася бы заплатила, для Тонды. Ей было страшно от того, что колдун заболел, страшно его потерять, страшно остаться один на один с этим миром. Отчего-то подумалось, что вот то, чего больше всего боишься, оно непременно произойдет.
— Эй! — окликнули ее.
Кася вскинулась, отбросила грустные мысли, огляделась. В первый миг страшно стало: а ну нечисть какая из снежного марева зовет? Но нет, это был Петер.
— Ведьма, ты? — повторил он. — Ворота открой нам!
Кася открыла, не без труда: снег мешал, едва на локоть сдвинула. Но того хватило: Петер протиснулся, помог. Кася отошла в сторону, а потом чуть не вскрикнула, когда из белесой мглы высунулась лошадиная голова, жарко выдохнула, потянулась бархатным носом к руке — в ведро. Почуяла вкусное.
— Хорошая, — пробормотала Кася и погладила морду. — Красивая.
— Красивая! — согласился Щука и потрепал лошадиный бок. — Это моя. Вон та, тонконогая, это лисья Карлыгачим. Для тебя, ведьма, тоже нашли. Ты верхом-то умеешь?
Кася не умела, но не призналась, пробормотала:
— Ну, умею.
— Значит, хорошо, что смирную взяли, — рассмеялся Щука. — Иди в дом, Катаржина, мы сейчас будем. И Лисе скажи, чтобы шел сюда.
Лисе ничего говорить не пришлось — он вынырнул из снежной завесы, не успела Кася до крыльца дойти. Улыбнулся, подмигнул — и исчез, а Кася в дом вошла, долго отряхивалась в сенях, фыркала, как собака.
Серафима сделала ей знак вести себя потише, указала взглядом на печь: Тонда уснул. Кася кивнула, тихонько разделась.
— Лошадей привели, — сказала она. — Давайте я блинов сделаю, что ли? Все равно руки нечем занять.
— Метет?
— Не то слово! На два шага вперед ничего не разглядеть! Валит, будто гуся кто ошипывал там, наверху.