Страница 119 из 164
— До рассвета я запретил ему в дом заходить, — ответил Тонда. — Ты прости меня, Катаржина, что я с твоим слугой так, но пусть в бане спит, если хочет. Мне убеждения не позволяют чертей привечать, и так для тебя на уступку пошел.
Сказал он это беззлобно, но у Каси щеки загорелись от стыда и смущения.
— Ладно, — прошептала она и вся сжалась.
— Давай завтракать, — Тонда поставил на стол горшок с кашей. — Потом черта своего позовешь. Ему оставим, если захочет. Не разбаловывай его, Катаржина, сама потом пожалеешь.
О Смерти и о том, что у нее Кася делала, он не спрашивал, а Кася не решалась заговорить сама.
Она о другом спросила.
— Тонда, скажи, а как ты колдуном стал?
Он удивился, но ответил, отложив ложку в сторону. От горшка с кашей поднимался пар, есть было горячо и Кася на свою ложку дула.
— Учился долго, — сказал колдун. — С другими мальчишками в колдунской школе.
— Это как? — спросила Кася.
— Школа? А это когда ты долго-долго всяким премудростям учишься, а учитель твой потом решает: готов ты или нет. Вот ты читать-писать умеешь же?
— Умею! Нас отец Павел с сестрами учил, мама просила!
— А вот представь, что тебя с сестрами отправили к кому… И вы там живете и каждый день чему-то учитесь. Не только грамоте, другим вещам тоже. Рукоделию, например, песни петь, хозяйство вести, — Тонда рассказывал и улыбался себе в усы, и Кася тоже улыбалась, представив это. — А раз в год ваши умения оценивают и говорят: вот, Катаржина-свет первая вышивальщица, знатная певунья и пироги у нее вкуснющие. Только растрепа и пишет, как курица лапой, рано ей замуж, надо еще поучиться!
Кася хмыкнула, обидевшись:
— Зачем же нужна школа, раз все равно оно так устроено, что мы дома всему учимся, а как замуж идти — свое мастерство показываем?
Тонда тихо, беззлобно рассмеялся:
— Так я ж так, для примера. Вот школа для колдунов так и устроена. Семь лет там всякому учишься, не только волшбе. И медицине учились, и арифметике, и языкам. Я, думаешь, почему так говорю чисто, хотя родился не здесь? То в меня в колдунской школе вбили. И про то, как мир устроен, рассказывали, и как в нем жить. Семь лет я там учеником провел, на восьмой перевел меня учитель в подмастерья.
Он улыбнулся грустно, вздохнул, будто вспомнил ту науку недобрым словом, и продолжил:
— Учитель был богатый, умный человек, книги разные собирал, знал тайные науки. Вот и решил сделать школу для тех, кто колдовству хотел выучиться. Одних за деньги немаленькие брал, других, как меня, сам искал и звал. Я ж седьмой сын седьмого сына, Катаржина, у нас считается, что такие — они сразу колдунами рождаются, другой судьбы у них нет.
— А ты колдуном родился?
Тонда пожал плечами.
— Не знаю. Никогда за собой такого не замечал, пока пан Иаков к отцу не пришел и меня не забрал, — он снова взялся за ложку. — Сказал: одаренный я и к его искусству годен. А там уж всякие чудеса начались, числа им нет. Может, и правда я годен для учебы был. И лекарство мне легко далось, и языки, и вот колдовство тоже.
Тонда замолчал, посмотрел куда-то в сторону, хотя казалось — в себя самого смотрит, в прошлое свое.
— А что же, — спросила Кася. — Так легко тебя отец в учение отдал? Неужели работник не нужен был?
Тонда снова рассмеялся, но теперь — как-то грустно.
— Седьмому сыну крохи отцовского наследства достаются, Катаржина. Если достаются вообще. Отец мой знатного рода, но на хлеб себе сам зарабатывал, для того выучился и в лекари пошел. Он только рад был, что меня пан Иаков забрал, лишний рот, считай, пристроил. Я его не виню…
— А что? — спросила Кася. — Было за что винить?
Тонда не ответил, помолчал, отвел взгляд, будто приметил что-то, что мешало, царапало. Вздохнул:
— А у вас как ведьм учат, а, Катаржина?
Кася поняла, что спросила лишнее, и покраснела.
— Не знаю, — честно сказала она. — Меня Ждана звала в ученицы, но господин Казимир сказал, что она мою душу чертям скормить хочет…
— Потому ты сама свою душу черту скармливаешь? — спросил Тонда и сощурился. — Без ее посредничества?
Кася покраснела еще больше, грохнула ложкой об стол и обиженно вышла из-за стола.
— Кася! — донеслось ей вслед. — Ну, прости, сказал, не подумав!
Дверь скрипнула. Кася выскочила в холодные, пахнущие пылью, травами и улицей темные сени, и там расплакалась от обиды. Тонда за ней не пошел — и хорошо, а то она бы еще чего наговорила поверх того, что он сказал, и тогда все, поссорились бы вдрызг.
Упреки Тонды злили, но сердце не так кололи, как то, что Касе наговорил Сенечка. Может, потому, что прав был колдун: Кася сама черту душу скармливает по кусочку, нельзя так делать, плохо это, опасно.
Только у Каси выбора не было, у кого помощи просить и чью помощь — принять. Не будь черта, где бы она была? Жива бы она была вообще — или погибла бы в сорочьих когтях или в объятиях мертвеца?
Кася вышла на улицу, подышала воздухом, успокоилась. Обтерла заплаканное лицо горстью снега. Ясный погожий денек наливался солнцем, с крыши не капало, но и мороз не кусался. В ясном небе плыли редкие облачка.
— Демьян! — позвала она. — Пойдем кашу есть!
Черный кудлатый пес поднял одно ухо и сделал вид, что спит. Кася вздохнула и вернулась в дом.
— В баню хочу вечером, — сказала она Тонде. — Можно?
Он посмотрел на нее обеспокоенно, понял, что Кася не злится, и выдохнул.
— Конечно, Катаржина, — сказал он. — Конечно, можно. Помочь надо будет или сама справишься?
— Справлюсь, — сказала она. — Спасибо.
***
Весь день прошел в тихой домашней суете. Кася думала замесить ленивое тесто, но забегалась и стала. Пироги — это ж целое дело! А еды в доме и так достаточно, Тонда кашеварил, пока Кася спала, и из деревни принес разное.
Кася стащила с полатей свою постель, разложила на снегу — освежить, дух болезни выгнать.
Демьян все же оттаял, зашел в избу поесть, но сидел за столом молча, хмурился, глазами темными зыркал из-под низко надвинутой шапки.
Тонда опять зверюшек из дерева вырезал. Пахло стружкой и можжевеловым маслом, которое он достал из сундучка с лекарскими склянками и зачем-то поставил рядом.
— Так что госпожа сказала-то? — спросил вдруг Демьян. — Поможет Богдана упокоить?
Кася чуть горшочек с маслом из рук не уронила. Вздрогнула.
— Д-да, — ответила она запинаясь. — П-поможет.
Тонда хмыкнул.