Корсаков. Тетралогия

Глава 21

Иван Владимирович Корсаков .

Удивительно, но до конца рабочей недели не произошло ровным счётом ничего примечательного. Закончился сам собой съезд Долгоруковых, о чём сообщили в новостях, обозначив, что правящий род вернулся в свои резиденции и приступил к исполнению обязанностей.

На службе мы с Метёлкиным катались по госпиталям, продолжая ставить на ноги пациентов. И Всеволод Серафимович продолжал выжимать меня до капли, с истинным наслаждением садиста заставляя выкладываться каждый раз ровно настолько, насколько было необходимо, не выдавая ни грамма силы больше, чем требовалось.

Снова сказать, что я отработал не на всю мощь дара, язык не поворачивался. После пожара у меня вечерами вообще язык не поворачивался – такая усталость накапливалась за день на службе.

Но я не жаловался, учил Метёлкин на совесть, давая мне столько практики, сколько было доступно. И я сам видел, насколько эффективен его подход. Так что стенать и плакать я не собирался.

А сегодня мне предстояло приехать на телестудию центрального государственного канала, чтобы пройти интервью. Кто бы там ни отвечал у Долгоруковых за продвижение будущего жениха наследницы престола, делал он это с достойным уважения профессионализмом. И отказываться от предоставленной возможности я не собирался.

Умные люди понимают, как важен транслируемый в общество образ. Меня знают как удачно сводившего будущую государыню на свидание, как героя, спасшего Дарью Михайловну во время нападения на поезд, как целителя. И сегодня нужно было воспользоваться многомиллионной аудиторией, чтобы объявить об участии Корсаковых в торгах.

Поцеловав матушку и сестру, я сел в машину. Семён снял машину с парковки, и мы покатились по Москве. Сегодня уже было 30 августа, и до конца торгов оставалось совсем немного времени. Лето выдалось насыщенное событиями настолько, что мне уже казалось, будто с выпуска из гимназии я прожил как минимум год, а не всего лишь три месяца.

– Ваше сиятельство, – привлёк моё внимание водитель, и я посмотрел в указанную им сторону.

На большом экране крутилась реклама предстоящего эфира. Поверх моей фотографии, сделанной кем‑то на фоне горящей высотки, красовалась многообещающая надпись.

«Сегодня, 30 августа, только на первом канале в 19−00 первое и единственное интервью графа Корсакова Ивана Владимировича»

Я усмехнулся, прочитав сообщение. Оно моментально сменилось другой рекламой, однако сам факт стоил того, чтобы его заметить. Долгоруковы не полагались только на уже прикормленную аудиторию. Таких щитов только по Москве тысячи, а уж сколько их всего по Российской империи? И правящий род включил их в продвижение моей персоны.

Вот уж точно, политический капитал, который сам падает в руки.

– Пусть смотрят, – кивнул я.

– Мы тоже посмотрим, ваше сиятельство, – улыбнулся Семён. – Первый раз будете выступать перед такой большой аудиторией.

Я махнул рукой.

– Там будет столько дублей отснято, что никаких проблем не возникнет, – ответил я. – Передачу же заранее пишут, хотя и будет сказано про якобы прямой эфир. Обычно там даже звонки какие‑то есть вроде бы. Ты же не думаешь, что дозваниваются случайные люди?

Он улыбнулся, продолжая следить за дорогой, а я достал телефон и набил сообщение.

Корсаков И. В.: Еду на запись передачи.

Ответ пришёл практически мгновенно, заставив меня улыбнуться.

Долгорукова Д. М.: Удачи, Ваня.

Я убрал аппарат и до самой студии ехал, чувствуя, как тепло на душе. В голове уже складывалась идея следующего свидания.

– Добрый вечер, Иван Владимирович, – поздоровалась со мной на камеру ведущая.

– Добрый вечер, Марина Евгеньевна, – чуть склонив голову, поприветствовал я.

Мы сидели в мягких креслах посреди студии, изображающей уютную гостиную эпохи декаданса. Прекрасно подобранное оформление, от которого создавалось впечатление, что мы не посреди современной высотки сидим, а в каком‑то историческом особняке расположились. Того и гляди сейчас раздастся стук в двери, и дворецкий внесёт подогретое вино.

– Вы согласились на прямой эфир сразу, – произнесла Марина Евгеньевна, подступая к интервью. – Не потребовали заранее предоставить полный список вопросов и не поставили редакции никаких политических ограничений. На вашем месте немногие начали бы так свои выступления на телевидении.

– У меня нет никаких ожиданий от этого интервью, – пожал плечами я. – На фоне того, какая кампания развёрнута в средствах массовой информации в отношении меня, рано или поздно я всё равно бы оказался перед камерами.

Она кивнула, не став поднимать глупый вопрос, за чей счёт идёт эта кампания. Мы всё‑таки на государственном канале, а значит, она точно знает, кто платит ей жалованье. Впрочем, некую волю журналистам оставляют, так что совсем уж без провокационных вопросов точно не обойдётся.

– Да, уверена, рейтинги побьют рекорды, – с улыбкой ответила Марина Евгеньевна. – Не возражаете, если я перейду к первому вопросу?

Я чуть кивнул, позволяя начать. И на экране за нами появился кадр из горящей высотки. Никаких людей на изображении – их тактично удалили с картинки, оставив только здание, объятое огнём.

– Начнём с пожара, – объявила она. – После него ваше имя стало известно даже тем, кто раньше не интересовался ни Корсаковыми, ни отношениями при дворе. Вас называют человеком, удержавшим на себе обрушившуюся плиту и спасшим семерых. Насколько этот образ соответствует действительности?

Я усмехнулся и, закинув ногу на ногу, откинулся на спинку.

– Ну что ж, как говорится, истина где‑то рядом, – проговорил я. – Плита действительно падала, и я действительно её удерживал. Были и семеро людей под завалом. Но утверждать, что их спас один только я – это глупость, пригодная только для тиражирования печатными изданиями.

Марина Евгеньевна улыбнулась и чуть придвинулась в мою сторону, её глаза запылали интересом. Она явно не собиралась отказываться от удовольствия ужалить коллег по перу.

– Расскажете, как было на самом деле?