Корсаков. Тетралогия

Глава 18

Двадцатый этаж. Иван Владимирович Корсаков .

Внутри пожар выглядел совсем иначе, чем с земли.

Снаружи было пламя, дым и разбитые окна, здесь же мир сузился до тёмного коридора, разрываемого лишь светом дрожащих фонарей. Вода стекала по полу, смешиваясь с золой, осколками и размокшей штукатуркой. Под ногами непрерывно хрустело и хлюпало. Грязь налипала на ботинки, защитную форму, чавкала с каждым шагом. И всё это сопровождалось бешеным жаром, удушливым воздухом, переполненным гарью и химией.

Я двигался третьим, положив руку на плечо спасателя перед собой. За спиной шагали ещё четверо членов команды.

Командовал расчётом капитан Алексей Тимофеевич Киселёв – коренастый мужчина сорока лет. Сейчас на его маске было столько копоти, что через прозрачный щиток едва угадывались глаза. Киселёв шёл первым, выбирая путь и постоянно переговариваясь со штабом.

Рядом с ним двигался единственный одарённый в расчёте – младший пожарный Роман Данилович Лобанов. Не слишком сильный, но выученный и приспособленный к работе. Именно такие маги огня и служили в пожарных частях.

Действительно сильный одарённый мог одним движением вырвать пламя из целого этажа или заставить пожар погаснуть за несколько секунд. Но подобные люди редко держали рукав и лазили по жилым домам. Их ещё в гимназиях разбирали между собой армия, спецслужбы и дружины благородных родов. Государство слишком хорошо знало цену настоящей боевой магии, чтобы позволять сильным огневикам тушить кухни и склады. Пожарным доставались те, чей дар считался недостаточно мощным для войны.

Но здесь, в горящей высотке, слабым Роман Данилович не выглядел.

Коридор впереди полыхал от стены до стены. Пламя гуляло по потолку, стекало по дверным косякам и перекрывало путь плотной оранжевой завесой. Вода ударила в огонь, но лишь подняла облако раскалённого пара.

– Лобанов! – крикнул капитан.

Роман Данилович выступил вперёд.

Даже сквозь защитный костюм было видно, как напряглось его тело. Он выставил обе ладони, и огонь дрогнул. Не погас – для этого у Лобанова не хватило бы сил, – но разошёлся в стороны, будто через пламя провели невидимым клином.

Образовался узкий проход, в который пламя уже не могло вернуться. Теперь можно было пройти.

Я видел, как меняется дыхание огневика, как подскакивает пульс и напрягаются мышцы. Его магия не создавала чудес. Роман Данилович физически вырывал у пожара коридор шириной меньше метра и удерживал пламя по сторонам.

– Пошли! – рявкнул Киселёв.

Расчёт двинулся вперёд.

Жар давил даже через защитный костюм. Пламя тянулось к нам с двух сторон, будто пыталось сомкнуться за спиной первого прошедшего человека. Лобанов шагал последним, удерживая проход до тех пор, пока все не оказались в следующем коридоре.

Стоило ему опустить руки, огонь мгновенно захлопнулся, а сам Роман Данилович прислонился к стене и несколько глубоких вдохов. Я коснулся его плеча, проверяя состояние.

– Не надо, – выдохнул он. – Береги силы для жильцов.

– Я ещё ничего не сделал, – ответил я.

Сердце у него билось слишком быстро, но организм справлялся. Магический резерв просел примерно на четверть. На обратный проход через такое же пламя его уже могло не хватить.

– Сколько раз сможешь повторить? – спросил я.

– Два. Может, три, если узко.

– Два, – решил капитан. – На третий не рассчитываем.

Лобанов кивнул. Никакого оскорбления на его лице не возникло. Люди здесь слишком хорошо понимали цену попыток выглядеть сильнее, чем ты есть на самом деле.

Я закрыл глаза и отпустил дар дальше по этажу.

Стены перестали что‑либо значить. Сквозь бетон проступили тела пожарных, работавших в соседнем секторе. Ниже по лестнице двигалась группа эвакуации. В квартирах вокруг было пусто.

Не совсем пусто.

– Впереди справа один живой, – сообщил я. – Лежит у входной двери. Без сознания. Ещё двое дальше по квартире, оба двигаются.

Киселёв сразу указал на нужную створку.

– Вскрываем.

Один спасатель поднял ручной таран. Удар пришёлся рядом с замком. Дверь прогнулась, но удержалась. Второй удар вырвал запор, часть косяка и изогнул полотно, через образовавшуюся щель моментально хлынул дым. Пожарные направили воду под потолок, охлаждая пространство. Я вошёл следом за ними, не убирая ладони с плеча человека, идущего впереди.

Первый пострадавший обнаружился там, где я и сказал.

Мужчина лет пятидесяти лежал у порога, прижимая к груди небольшую собаку. Животное уже не дышало. Сам хозяин ещё держался за жизнь, хотя отравление дымом дошло до опасной стадии.

Опустившись рядом, я положил ладонь ему на грудь.

– Жив, – сообщил остальным я. – Сейчас подниму.

Пламя дара проникло внутрь организма. Я принудительно очистил кровь от угарного газа, убрал спазм дыхательных путей и заставил лёгкие вытолкнуть накопившуюся сажу. На всё ушла пара мгновений, и вот мужчина уже закашлялся.

Его грудь выгнуло, изо рта вырвалась вязкая чёрная мокрота. Пожарный поддержал пострадавшего за плечи, не позволяя удариться затылком об пол. Я выровнял сердечный ритм и влил ровно столько силы, чтобы вернуть мышцам способность работать, не больше.

Метёлкин предупреждал в машине совершенно справедливо: каждое полноценное исцеление здесь могло означать, что следующего человека мне уже будет нечем спасать.

Пострадавший открыл глаза.

– Где?..

– Ваша квартира горит, – отрезал я. – Сможете идти?

Он опустил взгляд на собаку.

– Грета…

Я проверил животное ещё раз, хотя и так видел результат.

– Она погибла.

Мужчина попытался прижать собаку к себе сильнее, но спасатель уже подхватил его под руку.

– Надо выходить.

– Я её не брошу! – заявил пострадавший.

– Тогда несите, – разрешил Киселёв. – Только быстро.

Спор мог отнять больше времени, чем лишний груз, так что мужчину поставили на ноги. Его качнуло, но я удержал работу сосудов и мышц. До лестничной клетки он дойдёт, а там его уже подхватит группа эвакуации.

– Ещё двое в дальней комнате, – напомнил я.

Расчёт двинулся внутрь.

Квартира не горела открытым пламенем, но дым заполнил её целиком. Разглядеть здесь что‑либо уже не представлялось возможным. Клубы чёрного, густого дыма не пропускали даже солнечный свет из разбитых окон. Дышать становилось всё труднее, закопчённые поверхности складывались в единую тьму.