Тирион и Теклис (сборник)

Глава 13

— Привет! Заходи, привратничек, — поздоровался Корхиен Железное Копье. — Добро пожаловать в мои скромные покои.

Вручив Корхиену бутылку вина из отцовских подвалов, Тирион огляделся. Да, покои Корхиена были скромны — по меркам дворца Короля-Феникса. Это означало, что по меркам Лотерна они были немыслимо роскошны. Полы покрывали аравийские ковры, стены — драпировки из древних шелков. Повсюду висели картины, написанные в золотой век искусства, во время правления Аэтиса. Из хрустальных окон открывался потрясающий вид на гавань.

Тирион присел на диван, глядя на старейшего друга отца. Корхиен почти не изменился с тех пор, как они встретились впервые больше века назад. Разве что шрамов у него немного прибавилось. А старость не коснулась его, как не касалась она большинства эльфов, не достигших чрезвычайно преклонных годов. Он был все так же высок, подтянут и мускулист, как в молодости, и двигался с непринужденной грацией высшей воинской элиты.

— Я слышал, твой поход на край света увенчался успехом.

— Мы нашли его, Корхиен. Нашли меч, которым сражался Аэнарион в молодости.

На этот раз Тирион не стал сдерживать восторга, чего не мог позволить себе с другими друзьями, даже с князем Илтарисом.

Корхиен приподнял бровь.

— Что? — не понял Тирион.

— Ничего, — ответил Корхиен.

— А ну-ка выкладывай. Мы никогда ничего не скрывали друг от друга, так зачем начинать сейчас?

Корхиен рассмеялся:

— Ладно, раз уж ты напрашиваешься на откровенность. Я подумал, что не уверен хорошее ли это знамение — то, что нашел этот меч.

— Почему?

— С этим клинком Аэнарион начинал. Потом променял на другой.

— Ты же не серьезно? Полагаешь, я намерен извлечь меч Кхаина⁈

— Я полагаю, привратничек, что не имеет значения, намерен ты или нет. Твои поступки определяет судьба, ибо ты определенно из тех, кто судьбой отмечен.

— Никогда не поверю, что ты настолько суеверен, Корхиен.

— Я не суеверен. Но иногда я смотрю на тебя и думаю, какие же звезды светят над твоей головой, что предначертано, что определено судьбой или богами, называй как хочешь.

Он выглядел необычайно задумчивым. Нет, мысленно охнул Тирион, это нечестно. Конечно, Белый Лев всегда был гораздо глубокомысленнее, чем считало большинство эльфов, просто никогда еще его мысли не текли по таким странным руслам.

— Так ты все-таки серьезно?

Корхиен кивнул:

— Однажды бог коснулся твоей жизни, Тирион. Он вмешался и спас тебя. Со многими ли эльфами случалось подобное? Могу пересчитать по пальцам одной ноги, а я, вопреки мнению кое-кого, отнюдь не мутант Хаоса.

— Мы были в Святилище Азуриана. Бог защищал свое.

— Азуриан не спас никого из бывших с вами воинов, никого из жрецов, охранявших святыню. Он передал свою силу тебе и твоему брату. Готов с почтением признать, что сделал он это по своим причинам. А теперь ты вернулся с проклятого края света с клинком, выкованным Каледором для самого Аэнариона. Я почти чувствую силы судьбы, выстроившиеся за тобой.

— Слишком много в тебе дурных предчувствий для такого славного утра. А я-то просто пришел предложить тебе немного вина.

— Ты — Кровь Аэнариона, привратничек. Это кое-что да значит.

— Это значит, что я принадлежу к избранной группе, которую прощупывает, проверяет и обрабатывает мой собственный народ, которую преследуют демоны и тайные секты, о которой перешептываются за спиной и которую обвиняют во всевозможных немыслимых преступлениях. Я ничего этого не просил, Корхиен.

— О нет. Никто не заставлял тебя разыскивать клинок. И все-таки ты это сделал.

— Думаешь, у меня были какие-то скрытые мотивы?

— А что, нет?

— В каком смысле?

— Я думаю, ты не лишен честолюбия. И думаю, тебя интересует политическая карьера, так что ты или те, что стоят за тобой, используете твое сходство с Аэнарионом, чтобы окружить тебя легендой.

— Стоят за мной? Ты имеешь в виду моего деда раньше или мою тетушку сейчас?

— Их и всю их фракцию, да.

— Ты говоришь от имени Финубара? Он думает, что я угрожаю ему?

— Нет, привратничек. На оба вопроса — нет. Я говорю от своего собственного имени, основываясь на моих собственных наблюдениях. Ты не угроза Финубару, потому что он Король-Феникс и лишь его смерть изменит это. А ты не из тех, кто станет марать руки политическим убийством… как и твоя тетя.

Тирион был вне себя, но все же постарался сдержать раздражение:

— Рад, что ты так считаешь.

— Ты хотел искренности, привратничек. Что, предпочел бы обратное?

Тирион покачал головой, потом улыбнулся абсурдности ситуации:

— Нет. Я предпочитаю тебя таким, какой ты есть, Корхиен. Предпочитаю, чтобы ты говорил то, что думаешь. Просто я удивлен, что у тебя столь низкое мнение обо мне.

— Ну уж нет. Просто я иногда смотрю на тебя и гадаю, чем это все кончится. Твоя жизнь принимает странную форму. И твоя, и твоего брата. Я беспокоюсь о вас обоих.

— Ему этого лучше не говорить. Теклису нравится думать, что он способен сам позаботиться о себе.

— Вы оба способны, но тревожиться я от этого не перестану. А теперь расскажи мне о тете. Как она там сейчас?

Когда-то Корхиен и Малена были любовниками, но десятилетия и политика развели их. Однако он все еще интересовался ей. Наверное, и она — им. Они остались друзьями.

— Когда я в последний раз беседовал с ней, она выглядела немного озабоченной, — начал Тирион.

— Приятно снова увидеться, тетушка, — сказал Теклис — пожалуй, слишком уж официально. Не будучи уверен, как его примут, он обратился к светским манерам, что было весьма необычно для него.

Леди Малена совершенно не изменилась с того дня, как он впервые увидел ее за день до своего шестнадцатилетия век назад. Физически. Она все еще была строга и прекрасна. Годы не касались ее, как и любого эльфа. И все же Теклис заметил, что она постарела.

Что-то такое было в посадке ее плеч, в изгибе сжатых губ, в вечной ее суровости. Ответственность изменила женщину. Уже то, как она сидела, чуть сутулясь, за отцовским столом, делало ее другой.

Тирион мог бы, наверное, точно сказать, в чем именно изменилась тетя и объяснить почему. Теклис же никогда не был хорошим физиономистом.

Малена подняла глаза и улыбнулась с искренней теплотой, удивившей Теклиса. Он и не думал, что кто-то, кроме отца или брата, может смотреть на него вот так.

— Князь Теклис, — произнесла она. — Какая радость.