Страница 11 из 280
Король-Феникс повернулся к магам. Силы его были на исходе; вспомнилось пророчество Морати. Ну, вот и опять предсказание жены оказалось верным. Он скоро умрет.
Из чародеев стоять остался лишь Каледор, лучащийся магической энергией.
Пророкотал гром. Заметалась меж пиками молния. Гигантские башни света вспыхнули ярче солнца. Плоть Каледора сморщилась, усыхая и чернея, но и подобие мумифицированного трупа продолжало петь. Потом рассыпалась прахом под порывом воющего ветра и истлевшая оболочка, оставив лишь послесвечение духа мага, отпечатавшееся на сетчатке Аэнариона, точно солнечный круг на веках закрытых глаз.
Аэнарион навалился на меч, как на посох, не в силах даже пошевелиться. Жгучая боль терзала все нервные окончания. Неровное дыхание царапало разбитые губы. В груди что-то глухо булькало — это кровь заполняла легкие. Даже его могучее тело — разбитое, отравленное, обожженное огнем и магией — не выдержало столь серьезных повреждений. Эльф победил четырех могущественнейших демонов подряд. Армии он лишился. Все его друзья мертвы. А заклинание осталось незавершенным.
Они бросили кости — и проиграли. Последняя игра эльфов окончена, и теперь им осталось лишь расплатиться за проигрыш. Аэнарион откинул голову — и рассмеялся.
Что ж, они старались, и свидетелей их неудачи не останется. Он подумал, не броситься ли ему в недооформленный Вихрь, принеся себя в жертву, как было когда-то перед пламенем Азуриана, но эльф знал, что на сей раз это не сработает. Ничего ему не осталось, кроме как вернуться к резне и бойне и убивать, убивать, пока трясина смерти не затянет его.
«Да, — прошептали голоса. — Иди! Убивай, пока не наступит конец света!»
А потом воцарилась жуткая тишина. Вихрь плясал, кружился перед ним, готовый вот-вот упасть, будто игрушка-юла на исходе сил. Аэнарион зачарованно и испуганно наблюдал, как оседает смерч. И вдруг поблекший образ Каледора стабилизировался. Призрак повернулся к Вихрю и продолжил читать заклинание. Мерцающие фигуры окружили его, точно призванные волей мертвеца. Аэнарион узнал в них призраки погибших архимагов. Каким-то образом некая часть их все еще жила здесь. Даже в смерти что-то привязывало их к этому месту.
Духи других архимагов, присоединившихся к ритуалу, один за другим входили в Вихрь — и исчезали. В глазах Аэнариона мутилось, зрение отказывало, но он пристально следил за призраками — и видел, как они застывают в сердцевине сотворенного ими чудовищного заклятья. Что-то говорило ему, что призраки жертвуют собой, отдаваясь во власть вечности, только бы удержать сплетенные ими чары.
«Нет! — закричали голоса в его голове. Хор безумной ненависти гремел, грозя подавить его волю. — Уничтожь это! Уничтожь их всех! Уничтожь мир!»
Предложение было очень соблазнительным. Хотелось подчиниться, принять его. Зачем кому-то еще жить, если он умирает? Что ему за дело до того, продолжит существовать мир или нет, если его самого в этом мире не станет? Если он не будет править этим миром?
Аэнарион медленно побрел к центру Вихря. Призрак Каледора преградил ему путь, жестом велев остановиться, покачал головой и указал на клинок. Меч взвыл, подстрекая эльфа зарубить архимага и прыгнуть в воронку, полосуя то, что подвернется под руку. Сделав так, он разрушил бы все, уничтожил бы целый мир, освободив всю накопленную магию, которую чародеи так долго и с таким трудом собирали и сдерживали.
Ох, какое искушение испытывал Аэнарион. Он мог покончить со всем, убить всех, клинок насытился бы смертью целой планеты. И какой-то части его хотелось это сделать, оборвать все жизни, раз уж своя на исходе. Если он должен умереть, почему бы не прихватить с собой остальных?
Он стоял, глядя на призрак эльфа, бывшего когда-то его другом. Дух Каледора чувствовал внутреннюю борьбу сородича, но не делал ничего ни чтобы помочь, ни чтобы помешать ему. Решение должно принадлежать только Аэнариону — или его мечу.
Эта мысль наконец встряхнула Аэнариона. Он сам себе хозяин. Он всегда шел своим путем. Не кланялся ни своему народу, ни Хаосу, ни эльфийским богам. И теперь не поклонится мечу. Клинок разочарованно взвыл, точно ощутив решение владельца и сопротивляясь ему.
Каледор улыбнулся, махнул рукой, словно прощаясь, повернулся и шагнул туда, где ему предстояло застрять навечно.
Аэнарион же медленно отвернулся от Каледора и Вихря и побрел прочь. Меч противился каждому его шагу.
Снаружи ревело безумие. Зигзаги молний вспарывали небо. В зоне влияния Вихря время текло странно. Демоны исчезали, рассыпались материей Хаоса, сотворившей их. Их поклонники старились на глазах, разменивая годы за секунды и разложившаяся плоть осыпалась с падающих трупов. Повсюду высились груды костей.
Аэнарион стоял и смотрел. Даже эльфы, попавшие под влияние новорожденного Вихря, старели. Он махнул рукой уцелевшим, призывая бежать, и те повиновались.
Аэнарион понимал, что умирает от ран и яда, горящего в его венах. Понимал, что должен уйти, вернуть меч туда, откуда забрал его. Нельзя рисковать, нельзя допустить, чтобы клинок попал в чьи-то чужие руки. Только не так близко к центру Вихря, только не там, где его может найти какой-нибудь демон или иное порождение зла. Теперь эльф знал, почему боги не желали, чтобы кто-либо владел этим оружием.
Он посмотрел на тело Индраугнира.
— Жаль, что ты не можешь помочь мне сейчас, старый друг.
Один гигантский глаз приоткрылся, и дракон попытался взреветь, но из горла его вырвалось лишь глухое шипение. С огромным трудом дракон поднялся на подгибающихся лапах и замер, покачиваясь и обливаясь кровью.
— Еще один, последний полет, — пробормотал Аэнарион, и дракон кивнул, словно соглашаясь. — Мы отнесем меч назад на Оскверненный остров и всадим его в алтарь так глубоко, что никто и никогда больше не извлечет его вновь.
Аэнарион тяжело вскарабкался в седло умирающего дракона, пристегнулся и в последний раз окинул взглядом оставляемое побоище. Везде струилась странная магия. В развалинах храма мелькали зыбкие силуэты призраков, складывающих какой-то немыслимый мистический узор, выполняющих обряды своего непостижимого ритуала. Эльф натянул поводья, и дракон, поднявшись в небеса, прошел сквозь клубящиеся тучи и устремился к солнцу.
Ветра магии стонали под крыльями Индраугнира, уносящего своего умирающего всадника в легенду.