Страница 102 из 280
МЕЧ КАЛЕДОРА
Пролог
Морати, королева эльфов Наггарота, смотрела, как несется на нее вал разгоряченных потных тел. Сотни тысяч диких воинов рвались из зловещих серых пустошей — на конях, на колесницах, на монстрах, на своих двоих. За ними тянулись огромные клубы губительной пыли. Свирепые крики перекрывали даже грохот копыт и скрип окованных железом колес.
Каждый из наступающей орды нес на себе отметину Хаоса: стигмы мутации, вытатуированные руны злой магии. Знамена Темных Богов развевались на холодном ветру, дующем с крайнего севера.
Морати облизнулась, увлажнив языком зубы. Заклятье дальнозоркости позволяло ей разглядеть мельчайшие детали: кольца, впившиеся в покоробленную плоть, кровь, запекшуюся на шипах черных доспехов, нечестивый фанатизм, сверкающий в глазах атакующих.
В который раз видит она подобное? В который раз за шесть тысяч лет сталкивается с последователями Темных Богов. Ее легионы дрогнули, испугавшись за свои жизни, — и правильно. По сравнению с этими смертоносными пришельцами они всего лишь стадо ягнят на пути волчьей стаи.
Морати вышла вперед и застыла под собственным развернутым знаменем. Вскинула тонкую нежную руку со сжатым кулаком. Запели рога и трубы. Вспыхнули жаровни. Ветер подхватил наркотический аромат.
Ее последователи медленно разворачивались в холодной пустыне — карнавальной процессией посреди выгоревших заброшенных земель. Их были тысячи, выбранных за красоту, за искушенность в любовных искусствах, за способность с улыбкой сносить ласки самых отталкивающих тварей. Ее воины — не та армия, что способна всех победить в бою, да от них этого и не ожидают. Резать и убивать — дело легионов ее сына. А это войско одерживает победы другим способом.
Конечно, эти изнеженные баловни не станут драться. Большинство из них и клинок-то не способно держать правильно. Их таланты — как и ее — совсем иные. Но разница между ними и Морати в том, что она-то в случае чего способна вступить в бой.
В молодости она сражалась рядом с Аэнарионом, убивая демонов, самозабвенно разя врагов своего народа. Она творила заклятья, варила яды, вырабатывала боевые стратегии для армий мужа. Ее дар предвидения нес эльфам бесчисленные победы.
Сейчас так называемые высшие эльфы об этом забыли; тупые моралисты, они предпочли изгнать ее, как разбойника, после того как ее сын расколол королевство. Они даже не представляли, чего стоили победы в тех прошлых боях, когда мир, казалось, катился к концу, и понятия не имели, чем она лично заплатила за эти победы.
Но ей не хотелось кричать о триумфах тысячелетней давности, Морати предпочитала жить настоящим. По всему миру ее боялись и ее желали. Область ее влияния распростерлась широко, даже шире, чем у ее сына, и влияние это было не менее сильным.
Чуть позже Малекит заново оценит ее по достоинству… как обычно. который раз пребывает в настроении «я велик и независим», но вскоре убедится, что его нынешние последователи ненадежны. В конце концов, все они — эльфийские аристократы, и делает их таковыми, в частности, подспудная уверенность в том, что никто не достоин их лояльности, кроме них самих, и что нет никого лучше, умнее и сильнее их.
Смешно. Из всей их самодовольной расы лишь один был по-настоящему уникален, и он не чувствовал нужды доказывать или похваляться этим. Аэнариона уважали, любили и боялись так, как никогда не будут уважать, любить и бояться его — и ее — сына, как бы он к этому ни стремился.
Бедный Аэнарион. Будь он жив, ему перевалило бы за семь тысяч лет, но он отринул бессмертие, которое она предлагала ему, ступив на собственный гибельный путь. Одна из причин, заставляющих Морати ненавидеть его — ненавидеть и любить.
Она вновь окинула взглядом безотрадные земли вокруг и огромную надвигающуюся армию уродливых варваров. Действовать надо быстро, но Морати отчего-то чувствовала странную вялость. Мысли ее постоянно возвращались к первому мужу. Она по-прежнему ясно видела его, высокого, могучего, с отчего-то печальными глазами и с этим его кошмарным горящим клинком на бедре.
«Лучше стать пеплом, чем пылью», — всегда говорил он, и все же в итоге его не ждал погребальный костер героя. Он вошел в огонь, и тот отверг его. Теперь его кости стали пылью, смешавшейся с пылью костей миллионов, убитых его мечом. Никто даже не знает, где он пал. Морати много искала, но так и не нашла его.
Говорят, Тетлис Убийца наткнулся на его раскуроченный доспех, но внутри никого и ничего не было. Морати никак не могла поверить, что Аэнарион просто сгнил. Ей даже не хотелось об этом думать. Она предпочитала помнить его таким, каким он был, — великолепным, жестоким, прекрасным, сияющим, как солнце. Никакой другой эльф не мог сравниться с ним, и Морати не знала, огорчает ли ее это или радует.
Бедный Малекит. Ее сын так старался стать похожим на своего погибшего отца — и все тщетно. У Малекита свой холодный дар: он способен заставить бояться себя, но только не любить. В некоторых аспектах он сильнее и определенно умнее Аэнариона, но в нем нет огня, который делал первого Короля-Феникса тем, кем он был. Сын строил империи как памятники своему стремлению поразить отсутствующего отца, и цель эта вела к проигрышу, даже когда он добивался успеха.
Аэнариона больше не существовало, и поразить его было невозможно, так же как нельзя было потягаться с ним в достижениях. Малекит даже не понимал почему. А ведь все просто. Аэнарион благополучно мертв, и эльфы могут проецировать на него собственный идеализированный образ, никакая неловкость живущего не перечеркнет все своими непотребными целями и страстями.
Иногда Морати задумывалась, не привлекает ли и ее именно это. Их любовь — если то была любовь — не успела истрепаться, потеряв новизну. Морати не научилась ненавидеть или презирать мужа. Впрочем, она сразу отмела скверную мысль, не желая развивать ее.
Нет, Аэнарион — тот, кого эльфы будут помнить всегда, он первый Король-Феникс, воин-полубог, спасший народ от неминуемой гибели.
Только вот он никого не спас.
Он выиграл все свои битвы, но проиграл бы в той древней войне, если бы не его так называемый друг, архимаг Каледор Укротитель Драконов. Каледор сотворил заклинание, которое в конечном счете вытеснило демонов и стабилизировало Ултуан, не позволив раздираемому землетрясениями краю опуститься в пучину морскую.