Безумие Ворон

Придвигаясь ближе, я снова касаюсь ее плеча, откидывая назад ее светлые волосы. Она вздрагивает, когда я дышу ей в ухо. — Камеры? Мне не нравится публика.

Но она качает головой, напрягаясь. — Не здесь.

Я медленно отстраняюсь от нее. — Тогда у тебя не будет неприятностей, если мы немного поболтаем. Прежде чем начнется веселье.

Она оглядывается через плечо на кровать, ее лицо искажено. — О чем ты хочешь поговорить?

Я встаю, снова наполняя ее бокал. — Это зависит от обстоятельств. Ты умеешь хранить секреты, Эми?

Осторожнее.

Я стараюсь говорить непринужденно. Я провел три гребаных месяца в ожидании такой возможности. Я не намерен тратить его впустую.

Она смотрит на меня, теперь настороженно, в то время как ее пальцы сжимают ножку бокала так крепко, что она грозит сломаться. — Нет.

Я напеваю. — Мудро. Должно быть, для тебя это были большие перемены, когда Маттео занял пост.

На ее лице снова появляется отсутствующее выражение. Она смотрит на бледную жидкость, не отвечая.

Вдова Джозефа Корво.

Мой голос смягчается от осознания, и это не намеренно, не отрепетировано. Сидя рядом с ней, я сохраняю между нами почтительное расстояние. — Что случилось?

Она замечает, как я бросаю взгляд вниз, вопрос прозвучал не только в словах. Её рука ложится на живот. Плоский живот.

— А как ты думаешь? Маттео пришёл к власти и избавился от конкурентов.

В ее словах слышится горечь, печаль и ярость.

У меня тяжело на сердце. Так много жертв этой гребаной войны, и все ради контроля над Cosa Nostra. — Мне жаль, Эми. Правда.

Но она качает головой. Ее рука сильно дрожит, когда она снова тянется к спине, расстегивая молнию. — Просто... сделай уже это. Пожалуйста.

Мольба. Тихий звук эхом вырывается из ее горла, когда я хватаю ее за руки, опуская их на колени. Эми смотрит вниз, когда я опускаюсь перед ней на колени. — Я не собираюсь тебя трахать.

На ее лице застыло не облегчение, а паника. — Но Маттео, он… пожалуйста...

— Он не узнает. Он поверит, что мы сделали именно то, чего он ожидает. Я позабочусь об этом.

Ее плечи немного расслабляются, хотя она и хмурится. — Зачем тебе это делать?

Я колеблюсь. — Потому что это неправильно. И потому, что мое сердце принадлежит кому-то другому.

Она сглатывает. — И где этот кто-то сейчас?

— Она замужем. За Сальваторе Азанте.

Реакция Эми не разочаровывает. Она бледнеет, крошечный намек на румянец на ее щеках отходит, когда она смотрит в сторону двери. — Кэт. Ты ищешь Кэт?

— Ты ее видела?

Я должен спросить, не могу остановить вырывающиеся слова. Отчаянно нуждаясь в любой маленькой частичке ее, хотя с нашей последней встречи прошло всего три дня. Три дня мучений от ее пустого взгляда, ее слов, произносенных шепотом.

Что этот ублюдок с ней сделал… У меня сжимается грудь.

Дыши.

Когда я пытаюсь встать, ее руки накрывают мои, и я поднимаю взгляд.

В ней есть трепет, но есть и что-то еще. Первый намек на жизнь, который я действительно увидел в ней. — Ты любишь ее?

— Больше, чем свою собственную жизнь. — Я отдаю ей эту правду, позволяю ей увидеть проблеск боли, которая преследует меня каждое гребаное мгновение каждого дня.

Она опускает взгляд на наши руки. — А ты что-нибудь еще ищешь?..

Она формулирует это таким образом, чтобы это можно было легко воспринять как приглашение.

Но каждый мускул в моем теле замирает, напрягается, когда эта надежда возвращается.

— Да, — выдыхаю я почти беззвучно. — Да. Она здесь, Эми?

Пожалуйста. Если там, наверху, есть какой — нибудь гребаный бог, пожалуйста.

Эми закрывает глаза. Кивает. — Она здесь. Она в безопасности.

Я отшатываюсь от нее. Приземляюсь на задницу, прижимая руки к лицу.

Она здесь.

Она в безопасности.

Дочь Катарины. Дочь Данте.

Три месяца я продавал свою душу, и все ради этого момента.

Воздух колышется рядом со мной, и я смотрю на Эми. Ее лицо напряжено. Осунувшееся. — Ты вытащишь ее. Верно?

Я только киваю, мое горло сжимается. — Я дал обещание, что сделаю это.

Я пообещал Катарине, что привезу ее дочь домой.

И я подвел ее.

Я полз за той машиной, полз, чтобы попытаться добраться до Алессии, даже после того, как между нами протянулись мили. И когда Джио подлатал меня, я ждал только, пока мои внутренности не перестанут быть на грани того, чтобы вывалится, лишь бы прийти сюда. Ворваться сюда с улыбкой на губах, как будто Маттео не бросал меня умирать на обочине дороги. Как будто все это было развлекательной игрой.

Лучиано Морелли, плейбой. Здесь, чтобы хорошо провести время, но ненадолго.

В течение трех месяцев я разрывал свою душу на куски почти каждую гребаную ночь только для того, чтобы наблюдать, как взгляд Маттео медленно меняется с подозрительного на забавляющийся моими выходками.

Мужчина-шлюха, из-за которого здесь дерутся все девушки.

Он понятия не имеет, что это потому, что я их кормлю, слушаю и даю им поспать, вместо того чтобы бить и трахать, как Маттео и его друзья.

И теперь… У меня наконец появился шанс на искупление.

— Как? Как ты сможешь ее вытащить? — Она хватает меня, в ее глазах тревога.

Я пробегаюсь по вопросам, которые приберегал для этого момента. — Кто о ней заботится?

Она одаривает меня самой грустной улыбкой, которую я когда-либо видел. — Я. С ней все в порядке, Люк. Я клянусь в этом. Он не прикасался к ней. На самом деле ему вообще нет до нее дела.

Столько боли на ее лице. Как будто, возможно, Алессия — единственное хорошее, что у нее есть.

Мы занимаем свои места в изножье кровати, наш шепот почти беззвучен, когда мы обсуждаем лучший способ вытащить ее.

Маттео не позволит мне просто уйти с Алессией на руках. Солдаты наблюдают за лестницей, за входом. Три месяца, только чтобы подняться наверх.

Эми перебирает обрывки хлопчатобумажной нити на кровати. — Там есть туннель. Мы с Кэт играли в нем, когда были маленькими. Он ведет из главной спальни на кухню. Сомневаюсь, что Маттео даже знает, что он там есть.

Я обдумываю это. — Это могло бы сработать. Обслуживающий персонал?

Она качает головой. — Большинство из них ушли. Мертвы или сбежали. Только Фернандес и несколько горничных все еще здесь. Фернандес, я думаю, может быть предан Кэт. Он тот, кто организует то, что мне нужно для Алессии.

Так много незавершенных дел. Так много всего, что может пойти не так.