Безумие Ворон

Маленький, грустный, темноволосый Стефано в этом холодном доме. Вытащенный из солнечного света, из покоя, в сущий ад мира Азанте. — Мне очень жаль.

Он приподнимает плечо. — Моя мать… она тоже это ненавидела. Ей здесь было не место. Этот дом высасывал из нее жизнь. Поэтому она побежала со мной, попыталась увести меня, но мы не успели далеко уйти, как он снова нашел нас.

По моей спине пробегает холодная рябь. Я почти хочу остановить его. Не хочу слышать, что за этим последует.

— Он не позволял мне увидится с ней, пока мне не исполнилось двенадцать. — Такие тихие, полные боли слова. — И она стала другой. Что бы он ни сделал, это сломило ее. Она больше не смеялась. На самом деле вообще ничего не говорила. И она перестала рисовать.

Он этого не говорит. Перестала жить.

— Всякий раз, когда я переступал черту, он наказывал ее так же, как и меня. Он запрещал мне видеться с ней, забирал ее книги, не давал ей есть, сжигал ее рисунки у нее на глазах. И в конце концов, я просто… делал то, что мне говорили. Так было легче, легче, чем видеть, как ей больно. Пока...

Мы сидим в тишине, слова остались невысказанными. Пока ты не пришла.

Такое чувство, что он подарил мне что-то ценное. Что-то, чем он ни с кем не делился. Вместо этого он замкнулся в себе. Замкнулся в мире, замкнулся в себе. Оберегал.

Молчал.

— Спасибо тебе, — шепчу я. — За то, что поделился этим со мной.

Он опускает голову в знак кивка. Я изучаю наши переплетенные пальцы, завитки и символы его татуировок, которые покрывают обе руки и стекают по его пальцам.

Частичку его сердца в обмен на частичку моего.

— У меня есть дочь.

Его голова дергается в мою сторону, глаза расширяются от шока.

— Это то, что Маттео забрал у меня в тот день. О ком он говорил. Маленькая девочка с зелеными глазами.

Слова впиваются мне в горло, как бритвенные лезвия.

— Глаза В'Ареццо. — Спокойное заявление удивляет меня, но, полагаю, так не должно быть. Он видит больше, чем я когда-либо предполагала. — Ты исчезла… в прошлом году. По этому?

— Да.

Когда я отодвигаюсь, сворачиваясь калачиком на кровати, он колеблется, прежде чем медленно опускается напротив меня. Мы лежим лицом друг к другу, в нескольких дюймах друг от друга, пока я вызываю в памяти те воспоминания, которые я заперла, заперла в себе.

— Я не сразу поняла. — Я сжимаю постельное белье в пальцах. — Не очень долго. Мы были осторожны, но недостаточно. И когда я, наконец, поняла… Я была так напугана.

Я окаменела так, как никогда раньше, от самой мысли о рождении ребенка.

— Это разорвало мой мир на части, — бормочу я. — Я не знала, что делать. Поэтому пошла домой. И мой отец был в ярости на меня. Впервые он смотрел на меня так словно я его самый большой провал. Я не сказала ему, с кем была, поэтому он предположил, что это был один из солдат Корво. Если бы он знал, что ребенок от Данте… Я была напугана, но не хотела, чтобы он использовал ее. Она была бы разменной монетой. Что-то, что можно было бы припрятать и продать тому, кто больше заплатит, чтобы заставить В'Ареццо заплатить любую цену, какую он захочет.

Как в итоге использовали меня.

И её, несмотря на всё, что я сделала, чтобы этого не случилось.

Его пальцы снова тянутся к моим. И что-то слабеет в моей груди, когда я цепляюсь за него, и это изливается наружу.

— В день, когда она родилась, шел дождь. И как только все закончилось, дождь прекратился. Но они сразу забрали ее.

В его взгляде нет осуждения. — А ты этого хотела?

— Я… Я не знала, — признаю я. Правду. — Может быть, до этого. Я никогда не планировала стать матерью в таком молодом возрасте. Но тогда, когда она появилась. Я хотела обнять ее, подумать, составить план и попытаться найти способ оставить ее, но акушерка ушла с ней, и мой отец сказал мне, что ее удочерят. Отправят в систему, чтобы никто не узнал.

Хлопок под моим лицом становится влажным. — Я не хотела, чтобы это произошло. Я хотела, чтобы она хотя бы была рядом, с людьми, которые заботились бы о ней. И Дом знал. Он был со мной и предложил отдать ее своей сестре и ее мужу. Они изо всех сил пытались завести собственных детей, отчаянно нуждались в собственной семье, и я знала их. Знала, что они позаботятся о ней.

У меня перехватывает дыхание. — Итак, я заключила сделку со своим отцом. Она отправляется к Беа и Пепе, а взамен я сосредоточиваюсь на своей роли наследницы Корво. Я не должна была… переступать черту, и не делать ничего, что могло бы опозорить его. И я никогда, никогда не должна была видеться с ней и говорить о ней. Поэтому я назвала ее Алессией, и Дом отвез ее к ним. И… на этом все. Мне потребовалось несколько недель, чтобы прийти в себя, а потом я вернулась в кампус, как ни в чем не бывало. Я солгала Данте. Я не могла… Я знала, что он будет бороться за нее, и я так боялась, что мой отец передумает. Что я потеряю даже эту маленькую частичку ее.

Я делала вид, что ничего не изменилось.

Что я сама не изменилась — бесповоротно, безвозвратно. Больше не просто наследница Корво, холодная и сосредоточенная.

Всё изменилось.

— Они так сильно любили ее. — Мой голос срывается. — Они были такими родителями, о каких я могла бы только мечтать. Такими, каких она заслуживала иметь. И Маттео убил их и забрал Алессию. Я не знаю, где она сейчас.

— Кэт. — Он убирает мокрые от слез волосы с моего лица. Я закрываю глаза, чувствуя его губы на своем лбу.

— Прости меня, — шепчет он. Он шепчет это снова и снова, когда я наклоняюсь к нему, его руки обвиваются вокруг меня, удерживая вместе. — Мне очень жаль.

Проходит много времени, прежде чем я снова поднимаю голову. Ресницы Стефана отбрасывали темные тени на его щеки, тонкие линии света исчезли под покровом ночи.

— Они всегда побеждают. — Голос у меня хриплый. Стефано хмурится, пытаясь уловить суть моих слов. — Такие, как Сальваторе и Маттео. Они всегда побеждают, потому что это легко когда тебе не за что бороться. Когда тебе нечего терять.

Он шепчет мне в волосы. — Я в это не верю.

— Почему нет? Это же правда.

Его пальцы вырисовывают какие-то очертания на моей спине. — Посмотри, что ты сделала, Катарина Корво. Как далеко ты готова зайти ради тех, кого любишь?

Я пытаюсь ответить, но… Не могу.

— Ты закончила? — Его вопрос звучит мягко. — Закончила бороться?

Я закончила?

— Нет, — выдыхаю я. Он все еще там, этот огонь. Не такой яростный, не такой яркий, как когда-то. Но что-то более глубокое. Более горячее. Расплавленное.