Страница 78 из 121
Но теперь мои поиски практически закончены, и скоро снегопад станет таким густым, что никто не рискнет переходить дорогу, и, может быть, у нас появится минутка покоя.
Виви сбросила тяжелые ботинки, пока Эмилио подбрасывал в очаг еще одно полено из кучи, сложенной у двери. Она вытянула пальцы ног к потрескивающему огню, позволяя себе отвлечься, пока пламя мерцало и разгоралось, превращаясь в замки, леса и длиннохвостых алых птиц.
Ханнеса больше не было, его отправили обратно в Берлин с позором за то, что он допустил утечку разведданных и потерял жену, по крайней мере, она на это надеялась. Она ни разу не скучала по нему с тех пор, как уехала; сомневалась, что когда-нибудь будет. Она сомневалась, что когда-нибудь снова увидит его или Берлин, хотя — если быть честной — эту потерю было не так-то легко перенести. Она могла бы каждое утро с радостью поднимать тост в честь ухода своего мужа, но от остального было не так-то просто отказаться.
Виви ненавидела Третий рейх и немцев, которые боготворили его и лелеяли, но ей было труднее ненавидеть саму страну или город, в котором она родилась. Она не могла объяснить почему и не могла признаться в этом никому в лагере, включая Эмилио.
Она знала, во что превратилась Германия — она сама видела знамена и флаги; она знала о лагерях, которые были гораздо более ужасными по масштабам, чем места содержания под стражей, построенные Испанией. Но там было так много красоты, которая стала частью ее детства, — горы Гарц, Шварцвальд, средневековые города и замки Баварии.
И Берлин был единственным местом, которое она называла домом более двадцати лет. Это было место, где все еще жила ее семья, и — несмотря на все страдания, которые причинили ей родители, и все ошибки ее брата — принять тот факт, что она никогда больше не увидит ни его, ни их, ни Кристиана, было нелегко. Это была потеря ориентиров, острый нож, вонзившийся в ее прошлое, который отрезал хорошее от плохого. И она беспокоилась не только о потере мест, которые знала и любила. Страдания, причиненные Германии войной, причинили боль и ей, хотя она никогда бы не призналась и в этом.
Согласно сообщениям, которые она прочитала в посольстве и которые также просочились к Алошу, Германия страдала. На Кельн обрушилось более тысячи бомбардировщиков. Союзники разрушили большую часть Гамбурга, вызвав огненный шторм, который опустошил город и сжег десятки тысяч человек. Теперь над Берлином бушевало воздушное сражение, превратившее его улицы в пыль. Когда разговор зашел об этих нападениях — как это часто случалось по вечерам — Виви пришлось снова начать играть, хотя она думала, что оставила эту практику в Мадриде. Ей пришлось носить два лица. Публично она согласилась, что рейды были достойным наказанием за то, что Германия нанесла Лондону, Москве и бесчисленному множеству других разрушенных городов. Но наедине с собой она оплакивала свой город и своих родителей, о судьбе которых, возможно, никогда не узнает, и невинных девочек, с которыми ходила в школу.
В глубине души она тоже переживала из — за Кристиана — ничего не могла с собой поделать. Она так сильно скучала по Карлоте, что боль ощущалась как открытая рана, но, несмотря на смерть ее подруги — которая, как она убедила себя, никогда не была запланированным исходом для Кристиана, — Виви скучала по своему брату почти так же сильно. Несмотря на весь ее гнев на него и боль, которую он ей причинил, оставить Кристиана здесь навсегда не было выбором. Она много лет жила вдали от Берлина и его связей, но никогда не представляла себе мир без него.
Но теперь это будет моей реальностью, несмотря на все мои когда-то мечты о мире, в котором найдется место для них обоих. Кристиану была ненавистна мысль об Эмилио, когда они не встретились; он возненавидел бы его еще больше, если бы они встретились. Эмилио чувствовал бы то же самое. Я ничего не могу сделать, чтобы исправить это, кроме как надеяться, что их пути никогда не пересекутся.
' Привет, ты. Куда ты ускользнул? Ты потерялся в огне? Это вызывает в воображении что-нибудь, чем ты можешь поделиться?
Эмилио наконец опустился рядом с ней на тюки соломы, которые они превратили в диван с помощью нескольких грубо вытканных ковриков. В каменной хижине, в которой они жили, было очень мало комфорта, даже меньше, чем в мадридской квартире, которой он когда-то так стыдился. Но его жесткие полы, жесткая кровать, скрипучие ставни, продуваемые сквозняками, были наполнены любовью и друг другом, и это делало его домом. Она прижалась к нему теснее, жалея, что не может сказать да и позволить ему помочь ей избавиться от чувства неловкости, которое внезапно охватило ее. Она никогда бы этого не сделала. Он ненавидел любое напоминание о том, что она родилась немкой, а Кристиан был ему совершенно неизвестен. Как бы сильно Виви ни любила его — и как бы сильно это ни причиняло ей боль, — некоторые уголки ее сердца всегда должны были оставаться закрытыми. Поэтому она нашла ему историю получше, такую же правдивую, как воспоминания, которые преследовали ее.
'Я думал, что теперь Испания — это мое будущее. Теперь, когда Ханнес ушел и меня больше никто не ищет, прошлое наконец — то отпустило меня".
Руки Эмилио обвились вокруг нее, пока он обдумывал то, что она сказала, а затем задал вопрос, который удивил ее.
— Даже когда война закончится?
Его тело немного расслабилось, когда она ответила: 'Да, конечно, даже тогда", — но он ответил не сразу, и она почувствовала, как у него закружилась голова. Это было неудивительно. Они жили настоящим и редко говорили о будущем — это была привычка, которую они усвоили почти со дня своей встречи. Теперь Виви поняла, какая пропасть образовалась между ними и сколько своих желаний и потребностей они скрывали друг от друга.
А сколько сомнений...
Ей была ненавистна эта мысль, но она слышала неуверенность, которая иногда проскальзывала в его голосе. И она видела облака, которые иногда появлялись в его глазах, когда он смотрел на нее. Тени, о которых они никогда не говорили, те, что охватили его много лет назад в "Беллас Артес". Те, что навесили на нее ярлык богатой немки. Те, кого он изо всех сил старался не видеть.
Те, кого подпитывают мои секреты...