Страница 15 из 121
' Потому что ты не можешь, и ты прекрасно это знаешь. Может быть, мне следует спросить тебя, почему ты ведешь себя как ребенок? Потому что именно так ты вел себя, когда тайком выбирался из дома, пел их песни и махал кулаком в воздухе. Что дальше? Ты собираешься надеть комбинезон и присоединиться к этим нелепым женщинам на передовой?"
Виви стиснула зубы, желая, чтобы он не использовал их разницу в возрасте как пьедестал, чтобы смотреть на нее сверху вниз. Это больше не было очарованием и защитой; это было покровительственно. И нелепость была ненавистна.
' Конечно, нет, но я бы хотел, чтобы ты их так не называл. Я восхищаюсь их храбростью, особенно женщинами. Они заботятся о своей стране — они хотят, чтобы она была равной и справедливой. И что в этом плохого? Может быть, если бы еще несколько человек встали на защиту справедливости в Германии, еврейских мужчин не избивали бы за то, что они ничего не делали, и их не лишали бы гражданских прав".
Она никогда раньше не произносила этого вслух. Она хранила молчание, когда все просили ее об этом на свадьбе. Она хранила молчание в сентябре прошлого года, когда Ханнес ликовал по поводу Нюрнбергских законов, которые превратили еврейское население Германии в изгоев в их собственной стране, хотя внутри у нее все кипело. Теперь она шокировала саму себя и шокировала Кристиана.
Рука брата сжала ее запястье, как тиски. — Ты серьезно? Вы действительно собираетесь занять такую позицию? Что Гитлер неправ, а евреи такие же хорошие, как и все мы? В Берлине тебя бы бросили в тюрьму за такие слова, и никому бы не было дела до того, кто был твоим отцом или мужем.' Он отпустил ее запястье, когда она отстранилась, и снова перешел на свой лекторский тон. ' Давай, Виви. Ты можешь придумать что-нибудь получше. Если вы действительно интересуетесь политикой, вы бы знали, что Германия была в таком же тяжелом положении, как Испания десять лет назад. Близки к революции, близки к экономическому краху. А теперь посмотрите на нас. В стране спокойно; к нам вернулись наша военная мощь и наша гордость. Мы снова являемся державой на мировой арене, и это зависит от видения одного человека. Это зависит от Гитлера. И все, чего хочет Франко, — это повторить то же чудо для Испании".
Виви потерла запястье. Ей хотелось, чтобы лицо Кристиана не было таким суровым. Ей хотелось найти более теплую связь между ними. Он не услышал, с каким усилием она попыталась это сделать.
' Вы действительно верите, что фюрер — наш спаситель, не так ли? Мне было бы легче, если бы вы могли объяснить почему.
Его лицо потемнело. Он махнул рукой, требуя еще выпить. ' Зачем мне это нужно? Ты немец — ты должен принять это; ты должен дышать этим с каждой мыслью. Как и все испанцы, должны признать, что Франко обеспечит им лидерство, в котором они здесь нуждаются. Что они и сделают, если только не будут дураками".
— Дураки?
Она так долго держала язык за зубами и избегала ссоры со своим миром, что теперь ссора внезапно стала всем, чего она хотела. ' Так ты называешь любого, кто осмеливается иметь иное мнение или набор ценностей, отличный от тех, которые ты усвоил? Ты так думаешь обо мне?
Она сердито посмотрела на него, когда он вздохнул и вытащил сигарету из серебряного портсигара с монограммой, подаренного ему Леопольдом, не предложив ей сигарету. Она все равно взяла сигарету, прикурила от его зажигалки и выпустила дым идеальным кругом.
Губы Кристиана скривились в усмешке. ' О, очень умно, очень современно. Совсем не так вел бы себя дурак . Знаешь что, Виви? Мне все равно, куришь ли ты, пьешь ли неразбавленный виски на публике или отвлекаешь себя от своего скучного брака дюжиной романов. Но мне не все равно, если ты связываешься с неправильным делом, потому что считаешь себя бунтарем и тебе скучно. Мне не все равно, что это сделает со всеми нами.
— Как ты смеешь так со мной разговаривать, как будто я...
Он прервал ее возмущение, как будто она ничего не сказала. Но его манеры смягчились. и его внезапный порыв беспокойства смутил ее.
' Извините, я мог бы выразиться получше. Я имею в виду, что у меня больше нет ощущения, что Ханнес — мужчина твоей мечты, если он вообще когда-либо был. И я никогда не завидовал твоей жизни так, как, по твоим словам, ты завидуешь свободе в моей — я знаю, она была очень ограниченной. Но я твой старший брат, Виви, и я беспокоюсь о тебе. Я не хочу, чтобы ты делал неправильный выбор по неправильным причинам. Я не хочу, чтобы ты совершил ужасную ошибку.
Его лицо утратило резкость и стало мягче. Он снова был похож на ее добросердечного христианина. Виви перестала хотеть борьбы, к которой не была готова, и поняла, что вместо этого хочет, чтобы ее брат был на ее стороне. Ей нужен был кто-то, кто помог бы ей разобраться в стремительно меняющемся мире, и кто когда-либо делал это лучше Кристиана?
Она затушила сигарету и сложила руки на груди. 'Я не хочу ссориться с тобой, я не хочу разочаровывать тебя, и я обещаю, что не сделал ничего плохого. Но вот в чем дело. Что, если я действительно сочувствую лоялистам и у меня есть веские причины? Что, если я думаю, что они будут лучшими защитниками Испании, потому что они не будут грабить землю в интересах богатых владельцев? Потому что я думаю, что каждый имеет право на безопасный дом и достаточное количество еды, на то, чтобы над ним не издевались и чтобы его не услышали. И потому, что, несомненно, дебаты, вопросы и тщательное обдумывание, к которым могут привести разговоры, делают общество более безопасным и справедливым? Неужели подобное чувство делает меня дураком?"
Кристиан ответил не сразу. Вместо этого он достал из бумажника фотографию и протянул ей. Это было достаточно простое изображение: ряды немецких самолетов, заполняющих безжизненный аэродром, на их хвостах видны свастики. Сотни людей стоят в очереди на посадку. Достаточно простой, но пугающий.