Страница 59 из 152
Предприняв на другое утро мою первую прогулку по Нанкину верхом, я не мог надивиться, зачем вице-король, кстати проживавший в весьма скромном ямэне, потратил на исправление городских стен такую уйму денег? Где же был в сущности сам столь прославленный город Нанкин? Я находился внутри городских стен, но сколько ни ездил взад и вперед, так и не нашел ничего, сколько-нибудь похожего на город. Обширные пространства были заняты рисовыми, ячменными и ржаными полями, бесплодными болотами, кустарниками и перелесками. Там и сям среди этих пространств виднелись жалкие, крытые соломой лачуги, в которых копошились бедные женщины, в то время как мужчины пасли в поле буйволов, на которых здесь пашут. Дальше тянулись пространства, покрытые поросшими сорной травой развалинами. Я хоть и слыхал о страшных опустошениях, произведенных здесь во время усмирение грандиозного восстания тайпинов в 60‐х годах, но все-таки не думал, чтобы они были столь ужасны. Неужели из тысяч дворцов, кумирен, пагод и общественных зданий, украшавших в прежние времена этот миллионный город, так-таки и не осталось ничего? Где «Пурпуровый» город, где императорский дворец, резиденции императоров из династии Мин, где дворец последнего тайпинского императора-мятежника? Я велел показать себе маньчжурский город, обнесенный особой стеной и находящийся в восточной части Нанкина, но и там не нашел ничего, кроме груд камней и мусора, напомнивших мне развалины в Каире или в Карфагене, виденные мною несколько лет тому назад; только эти производили еще более тяжелое впечатление, так как были свежее, говорили о недавних временах. Я ожидал, по крайней мере, увидать развалины вроде тех, какие в свое время представляли в Париже Тюильри, здание государственного совета, ратуша; ничего подобного. Наконец, я не вытерпел, спросил у проводника, где же древний императорский дворец, и проводник ответил, что я как раз стою на том самом месте, где дворец этот находился до усмирения тайпинского восстания. А где же развалины дворца? Да вот эти самые бесформенные груды камней, среди которых с трудом пробиралась моя лошадь!
Тут буквально не осталось камня на камне! Нанкина больше нет. Его во время усмирения тайпинов попросту стерли с лица земли, как стирают пыль с зеркала. Ни землетрясения, ни пожары, ни наводнения не могли бы произвести худших опустошений, нежели произведенные здесь руками человеческими во время этой междоусобицы. Я был в Токио как раз в то время, когда землетрясение разрушило и повредило там до четырех тысяч домов. Я видал Чикаго вскоре после великого пожара, уничтожившего город чуть не целиком; видал Сан-Клод в Миннесоте после ужасного торнадо, превратившего город в развалины. Нигде, однако, я не видал картины такого полного, окончательного разрушения, как здесь; ничто, кроме полей, усеянных грудами камней, не указывает места, где еще в середине нашего столетия красовался богатый многолюднейший город. В стенах Нанкина действительно разыгралось одно из самых замечательных, и, к сожалению, слишком мало известных событий всемирной истории. Здесь знаменитый Хун Сюцюань из бедного школьного учителя поднялся, благодаря своей твердости и решимости, до сана мощного полководца, а затем и императора, который одиннадцать лет царствовал над половиной Китайской империи, ведя такую упорную борьбу с пекинским правительством. Его войска всюду одерживали победы над войсками законного императора, и долгое время сами китайцы верили в то, что «император великого мира», – как он называет себя, – находился под покровительством самого неба. Но когда китайцы призвали на помощь европейцев, настал конец сказочной непобедимости предводителя тайпинов. Кроме того, среди их полководцев возникли разногласия; многие из них повели борьбу на свой страх, некоторые пали в битвах, другие передались со своими войсками на сторону правительства. Измученные своеволием, поджогами, грабежами и убийствами бродячих шаек тайпинов, целые провинции отпали от императора-мятежника, и последнему остался, наконец, от всего его великого царства один Нанкин, бывший его резиденцией. Долго он держался там, главным образом, благодаря мощным стенам города. Но 30 июня 1864 г. артиллерии регулярной императорской армии, осаждавшей город, удалось пробить брешь в стене, и после этого дальнейшая борьба мятежников сделалась бесполезною. Но последние, зная, какая ужасная участь ожидает их в случае сдачи города, решились сопротивляться до последней крайности. Только сам император мятежников пал духом. Давно уже ум его вследствие быстро следовавших один за другим ударов судьбы начал мутиться, известие о падении великой стены окончательно доконало его, и он отравился. Военачальники тайпинов провозгласили императором его сына, и во главе осажденных войск очутился шестнадцатилетний юноша. Еще восемнадцать дней продержались мятежники против императорских войск, но 19 июля 1864 г. последние ворвались в город через брешь. Верный слуга Хун Сюцюаня спас молодого императора, уступив ему своего коня, но позже оба, и спаситель, и спасенный, попались-таки в руки победоносного врага и были обезглавлены.
Городские ворота в Нанкине
Волосы становятся дыбом при чтении официального сообщения о взятии Нанкина. До ста тысяч человек было умерщвлено в течение трех дней; от множества гниющих трупов развилась чума, в свою очередь унесшая тысячи жертв. Весь город был предан разрушению, уничтожен с неописанной яростью. Не пощадили даже тела умершего императора-мятежника. Солдаты отыскали и разрыли его могилу, оторвали голову от разложившегося трупа, бросили последний собакам, а голову, воткнув ее на кол, носили по мятежным провинциям. Вот чем кончилось восстание тайпинов, пожалуй, самое ужасное и кровавое из восстаний всех времен. Не один Нанкин был обращен в развалины; по всей долине Янцзы-цзяна и в провинциях, расположенных к югу от нее, не уцелело почти ни одного города, и пройдут целые десятки лет, прежде чем полуторастамиллионное население этих провинций оправится; Нанкин же, пожалуй, не поднимется вновь и в течение столетия.