Страница 149 из 152
Причина и конечная цель такого соперничества держав – торговля, не нынешняя торговля с Китаем, выражающаяся оборотами в какой-нибудь миллиард, но будущая, на какую имеются виды. Пока торговые сношения с Китаем не могут быть особенно значительными, во-первых, в силу малого числа гаваней, открытых для европейской торговли, и, во-вторых, вследствие недостатка в Китае внутренних путей сообщения. Европейские товары находят себе сбыт лишь в небольшом районе огромного китайского государства, вблизи открытых гаваней и по главным водным путям, примыкающим к этим гаваням. Китайцы охотно приобретают европейские изделия, убедившись в их пользе, даже перенимают у европейцев разные отрасли производства, но к европейским изобретениям, машинам, пароходам, железным дорогам и т. п. питают так же мало уважения, как и к самим изобретателям и предпринимателям. Слишком уж много курили китайцам фимиама в течение целых веков соседние мелкие народцы; с молоком матери всасывает китаец веру в превосходство своей нации перед всеми другими, так немудрено, что он и европейцев удостаивает не большего внимания, чем, например, ловких фокусников, дивящих его своими кунштюками. Все равно как мы считаем нашу европейскую культуру наилучшей, так китайцы свою, и как мы не сменяли бы свою на китайскую, так и китайцы не считают нужным менять свою на европейскую. Маленький, подвижной народ японцы, обладающий значительным флотом и ведущий обширные торговые сношения, оказался куда восприимчивее к европейской культуре, нежели китайцы; но и японцы заимствовали от европейцев лишь то, что могло принести им практическую пользу, все же остальное оставили без внимания. Большое заблуждение полагать, что японцы приобщились к европейской культуре. Существенною частью ее является, по нашим понятиям, мировоззрение, основанное на христианской религии и морали. Японцы в этическом отношении остались теми же, какими были до эпохи реформ. К христианству и христианской морали они бесконечно менее восприимчивы, нежели китайцы, что, между прочим, доказывается и успехами миссионеров в Японии и в Китае.
Китайцы, как и японцы, идут к прогрессу, но бесконечно медленнее; и они переймут все европейские изобретение и усовершенствования, как только сознают их пользу. За это порукой вся история развития торговли Китая с Европой. Но ведь главная масса китайского народа почти совсем еще не знакома с производством европейских стран, если не считать некоторых мелких, легко транспортируемых товаров. Познакомься же весь народ с произведениями европейской промышленности, для этих произведений откроется в Китае огромный сбыт, так как китайцы слишком практичные люди, слишком хорошие дельцы, чтобы не оценить практичной пользы какого-либо предмета. Насколько же мало пока распространены в массе народа даже мелкие, легко транспортируемые европейские товары, видно из следующих примеров. Даже по реке Хуанхэ я встречал сельских жителей, которые шили себе одежду неуклюжими самодельными иголками. Я показал им наши блестящие тонкие иголки и булавки, и они глядели на эти машинные изделия с изумлением. Для мандаринов внутренних провинций самым желанным маленьким подарком оказывалась записная книжка с карандашом. Стальные перья тоже почти неизвестны китайцам, привыкшим к кисточке и туши, – да эти перья и не годятся для китайского письма: когда я на остановках в каком-нибудь деревенском караван-сарае принимался писать свои путевые заметки, меня обыкновенно окружала тесная толпа, дивившаяся скорости, с какой бегало мое перо по бумаге. Карандаши, напротив, отлично годятся для китайского письма, и мандарины надивиться не могли палочке, которая без туши выводит на бумаге китайские знаки. Удивление достигало высших пределов, когда я, перевернув карандаш, стирал написанное находящейся на другом конце резинкой. Вообще и в городах, и в деревнях Внутреннего Китая на меня смотрели как на ходячий музей. Жители, конечно, уже видели европейцев, так как миссионеры проникли и в большинство внутренних провинций, но миссионеры одеваются по-китайски, и поэтому европейца в европейском костюме, какой носил я, они видели в моем лице впервые. Это было для них диковинкой, и они с любопытством рассматривали мою одежду, мои сапоги, шляпу и дождевой зонтик. Жители тех местностей, где огонь все еще высекается сталью о кремень, дивились моим спичкам, а еще больше завернутому в бумажки табаку, т. е. папиросам; последних, оказалось, сроду не видывали даже многие мандарины. Даже в крупных торговых городах Внутреннего Китая я почти не находил в продаже никаких европейских изделий, во всяком случае так же мало, как в наших городах найдешь китайских, да и те, которые имелись в продаже, покупались скорее ради курьеза, нежели для практического применения. Большинство китайцев до сих пор употребляют железные и стальные орудия, лампы и инструменты туземного ручного производства, точно так же и материи для одежд, и всевозможные предметы первой необходимости. Когда европейской торговле будет открыт свободный доступ в самое сердце Китая, что рано или поздно должно случиться, сбыт европейских изделий, без сомнения, примет грандиозные размеры. Ведь если теперь при столь стеснительных для европейской торговли условиях, дозволяющих пользоваться европейскими товарами какой-нибудь одной десятой, одной двадцатой части китайского населения, европейские изделия находят себе значительный сбыт, то что же будет тогда, когда европейской торговле откроется весь огромный китайский рынок, обнимающий пространство в одиннадцать миллионов кв. километров и населенный 400 миллионами жителей? Теперь китайцы по большей части еще жгут в своих глиняных лампочках масло, и все-таки керосин и керосиновые лампы уже находят в Китае хороший сбыт. Что такое лампа сама по себе? Какую ценность представляет одна лампа? Самую незначительную. Но если дело сводится к тому, чтобы снабдить лампами восемьдесят миллионов семейств, этот незначительный предмет домашнего обихода получает совсем иное значение. То же самое и относительно множества других предметов.
Саньдунский пахарь