Смотреть нельзя трогать

Глава 3

Телефон на моем столе вспыхнул так вовремя, будто вселенная решила не дать мне совершить что-нибудь непрофессиональное. Например, встать из-за стола, подойти к Марку вплотную и очень спокойно объяснить, что фраза «мне кажется, именно ту» в кабинете руководителя — это либо разновидность самоубийства, либо чрезвычайно плохое воспитание.

Я подняла руку, призывая его к тишине, и нажала на кнопку вызова.

— Да, Сан Саныч.

Марк не ушел. Остался стоять у моего стола, и смотрел на меня так, будто разговор начальства был не помехой, а просто короткой паузой между нами. Господи, дай мне терпения. Или хотя бы убери от меня подальше тяжелые предметы.

— Варя, — прогудел Сан Саныч, — я не вовремя?

— Смотря для кого, — сказала я сухо. — Если для меня, то как раз вовремя.

Марк едва заметно усмехнулся. Я смерила его взглядом, в котором нормальный человек бы уже давно прочитал: «отойди от моего стола, иначе я этим столом тебя и пришибу».

— Слушай, — сказал Сан Саныч, — по «Лигурии» не расслабляйся. Итальянцы опять начали петь свои оперные песни про индивидуальные условия. Если будут выпендриваться, дави через цифры. Они с цифрами становятся гораздо человечнее.

— Я заметила, — ответила я, не сводя глаз с Марка. — Что-то еще?

— Еще… парень как?

Я прикрыла веки.

— Работает, — сказала я. — Даже, к сожалению, хорошо.

— «К сожалению» — это уже комплимент в твоем исполнении.

— Не льстите ему заранее.

— Я и не льщу. Я родителей знаю, там дурня бы не вырастили. Ну все, не задерживаю. И Варя…

— Да?

— Не злись так. Ты когда особенно бесишься, у тебя голос становится слишком вежливый. Это настораживает.

Я хмыкнула.

— До свидания, Сан Саныч.

Когда я сбросила вызов, Марк все еще стоял напротив, засунув руку в карман брюк, будто никуда особенно не торопился и вообще пришел сюда не работать, а наблюдать редкое природное явление под названием «Варвара Никитишна в бешенстве, но в рамках делового этикета».

— Все? — спросила я.

— Пока да, — сказал он.

— Тогда уходите.

— Уже.

Он развернулся, но у самой двери все-таки обернулся:

— Вы очень красивая, когда злитесь.

Я швырнула в закрывающуюся дверь карандашом.

Карандаш, к сожалению, был легче моих чувств и до цели не долетел.

Следующие несколько дней прошли в том особенном ритме, когда вроде бы все как обычно — клиенты, письма, дедлайны, совещания, чужие капризы, моя почти религиозная любовь к порядку в хаосе, — а на самом деле в филиале поселился живой раздражитель с идеальной челюстью и совершенно неприемлемой способностью делать мою жизнь заметно менее ровной.

Марк работал рядом.

Не рядом в том смысле, что сидел у соседнего стола, хотя и это тоже было преступлением против моей нервной системы. Рядом — в смысле постоянно где-то на периферии моего дня. Подхватывал задачу, когда я уже готова была сама в нее вцепиться. Появлялся у кабинета, когда Лена докладывала о проблемном клиенте. Возникал у кофемашины ровно в те минуты, когда я вспоминала, что с утра пила только один кофе, а значит, после обеда превращусь в женщину, способную убивать взглядом.

И самое мерзкое — он не суетился. Не строил из себя полезного мальчика, которого хочется погладить по головке за старание. Не метался, не выпрашивал похвалу, не заглядывал в глаза. Просто делал свою работу. И делал ее хорошо.

На второй день он без единого вопроса поставил мне на стол капучино на кокосовом молоке.

Я как раз читала письмо от клиента, который хотел за шесть дней «увидеть всю Францию, но без спешки», поэтому сначала даже не сразу заметила чашку.

— Это что? — спросила я, поднимая голову.

— Кофе, — невозмутимо ответил он.

— Марк Германович, кто просил вас приносить мне кофе.

— Никто. Я сам решил.

— А если бы я пила американо?

— Вы не пьете американо.

Я откинулась на спинку кресла.

— И откуда, позвольте узнать, у вас такие глубокие знания о моих кофейных предпочтениях?

— Вы первый день сделали глоток из чашки Лены, потому что вашу она задержала на стойке, и сразу сказали, что не понимаете людей, добровольно лишающих себя удовольствия и нормального, кокосового молока. А потом утром дважды попросили Леру из бронирования принести вам именно капучино, потому что у вас много работы и вам нужен «хоть какой-то повод любить человечество».

Я молча посмотрела на него.

Он смотрел в ответ совершенно серьезно. Ни тени бахвальства. Просто констатировал факт: да, я заметил. Да, я запомнил. Да, мне это было интересно.

— Вы пугающе наблюдательны, — сказала я.

— Это мешает?

— Пока не решила.

Он ушел, а я еще несколько секунд смотрела на чашку, словно в ней было не молоко, а яд замедленного действия. Потом все-таки взяла ее в руки. Кофе был именно такой, как я любила.

Это раздражало особенно.

Потому что мужчина, который замечает, какой кофе ты пьешь, в принципе опаснее мужчины, который замечает только твою грудь.

На третий день он влез в разговор с клиентом так вовремя и так точно, что мне пришлось проглотить сразу две вещи: собственное раздражение и желание сделать вид, будто ничего особенного не произошло.

У нас был сложный мужчина, один из тех, кто платит много и потому искренне считает, что персонал обязан читать не только его письма, но и его характер. Он уже полчаса объяснял, что хочет «не банальную лакшери-историю», а «нечто настоящее, мужское, но на уровне», и при этом каждый мой конкретный вариант отбрасывал с видом человека, которому принесли вино не той температуры.

Я уже мысленно прикидывала, сколько еще минут выдержу эту тонкую пытку цивилизованностью, когда Марк, сидевший в углу переговорной с ноутбуком, вдруг поднял голову и совершенно спокойно спросил:

— Простите, а вам нужно, чтобы поездка выглядела дорогой или чтобы она запомнилась?

Клиент даже слегка опешил.

— В смысле?

— В прямом. Если вам важна картинка, мы соберем вам правильную картинку. Вертолет, катер, закрытая база, сигары, шеф, который говорит с вами о выдержке стейка как о философии. Если вам важно потом год рассказывать друзьям, что такого они не покупали, тогда маршрут нужен другой.

Мужчина прищурился:

— И какой же?

— Такой, в котором вы один раз окажетесь в месте, где не работает привычный набор подтверждений вашей значимости. И поймете, что вам не нужно производить впечатление ни на кого, кроме себя. Вот за это, как правило, и платят по-настоящему.