Страница 76 из 77
В город прибываем к семи. Марина и Михаил уже в коридоре роддома. Марина держит телефон обеими руками, будто от силы хватки зависит скорость родов.
— Почему нас не пускают? — спрашивает она.
— Потому что мы там не нужны, — отвечает Татьяна.
— Я мать.
— А Катя сейчас тоже становится матерью. У неё есть врач и муж.
Марина хочет возразить, но садится.
Мы ждём пять часов. Пьём кофе из автомата, ходим по коридору, обсуждаем всё, кроме происходящего за дверями. Сергей один раз присылает: «Всё нормально. Она герой». Я отвечаю: «Скажи ей сам».
В двенадцать сорок три приходит фотография. Красное сморщенное лицо, тёмные волосы, закрытые глаза. Подпись: «Анна Сергеевна. 3280. Обе здоровы».
Марина плачет первой. Я читаю сообщение дважды, затем ещё раз, потому что цифры расплываются.
— Внучка, — говорю.
Татьяна сжимает мою руку.
В палату нас пускают вечером по одному. Катя бледная, уставшая и счастливая. Рядом в прозрачной кроватке спит Аня.
— Пап, знакомься.
Я мою руки дольше положенного. Когда медсестра передаёт мне ребёнка, плечи напрягаются так, будто держу хрупкий прибор, от которого зависит чья-то жизнь.
— Расслабься, — шепчет Катя. — Она не разобьётся.
Аня открывает глаза. В них пока нет узнавания, доверия или требования. Она просто смотрит — насколько вообще может смотреть человек, которому несколько часов.
— Привет, — говорю. — Я твой дедушка.
Раньше за этой фразой сразу возник бы список: защищать, обеспечивать, научить, не допустить ошибок. Сейчас я держу тёплый свёрток и понимаю, что внучке не нужен мой жизненный проект. Ей нужен дед, который придёт, когда его позовут, прочитает книгу, погуляет, вернёт ребёнка родителям и не станет считать любовь заслугой.
— Она на тебя похожа, — говорит Катя.
— Все новорождённые похожи на недовольных стариков.
— Значит, точно на тебя.
Я смеюсь слишком громко, Аня морщится. Тут же замолкаю.
— Будешь хорошим дедушкой, — говорит дочь.
— Буду учиться.
Домой возвращаемся ночью. На заднем сиденье лежит пустая сумка — всё передали молодым. Я устал, но не чувствую привычного желания немедленно организовать помощь. Завтра спрошу, что им нужно. Не сегодня и не без вопроса.
Через неделю привожу выбранную Катей коляску. Через две — книжки, которые выбрал сам. Сергей встречает у двери с ребёнком на руках и уверенно поддерживает ей голову. Я не проверяю, правильно ли. Катя спит, и мы молча пьём чай на кухне, пока Аня сопит у него на груди.
На обратном пути звонит Марина.
— Они тебя пустили?
— Пустили. Катя спит.
— Аню держал?
— В прошлый раз.
— Я сегодня три часа сидела и боялась попросить. Вдруг скажут, что мешаю.
— Спроси прямо.
— Тебе легко говорить.
— Мне как раз трудно. Поэтому и говорю.
Она смеётся.
— Хорошо. Завтра спрошу.
Мы ещё несколько минут обсуждаем, на кого похожа внучка. Марина видит Катин подбородок, я — уши Сергея. Спор ни к чему не ведёт и не должен. После разговора понимаю, что у нас появилась новая общая связь, но она не требует возвращаться в старый брак. Мы просто дед и бабушка одного ребёнка.
В воскресенье молодые сами просят нас прийти одновременно. Марина приносит пелёнки, я — еду, Михаил собирает детский стеллаж, Татьяна гуляет с коляской, пока Катя спит. Никто не руководит всем домом. Работа распределяется вопросами: «Кто может?», «Кому удобно?», «Что сейчас нужно?»
Я замечаю, как непривычно мне не быть центром. И как легко дышится, когда центр вообще не нужен.
К концу октября Ане исполняется месяц. Катя с Сергеем приезжают к нам на выходные — первый раз после роддома. Они привозят половину квартиры: переносную кроватку, сумку с пелёнками, бутылочки, аптечку и пакет вещей, которые младенцу уже малы.
Я выхожу встречать их, но не тянусь сразу к ребёнку. Сначала забираю сумки, потом спрашиваю:
— Аню можно взять?
— Можно, — отвечает Катя. — Только она только что уснула.
Держу внучку на руках и чувствую, как изменился вес ответственности. Раньше я сразу составлял план: как помочь, что купить, чему научить. Теперь просто стою в прихожей, пока Аня сопит, и жду, когда родители скажут, что им нужно.
Молодой Сергей наблюдает за мной с лёгкой тревогой.
— Спасибо, что не командуете, — говорит он позже на кухне.
— Мне трудно.
— Видно.
— Если попросишь, могу показать один способ укачивать.
— Покажите.
Я показываю. Он пробует, Аня успокаивается. Помогаю не потому, что без меня не справятся, а потому, что меня попросили. Разница кажется маленькой только со стороны.
Днём мы выходим в сад. Я фотографирую Катю с дочерью у яблони: на одном снимке она серьёзная и уставшая, на другом смеётся, потому что Татьяна за моей спиной показывает рожки.
— Вот этот оставь, — просит Катя.
— Где ты смеёшься?
— Где вы оба есть, хоть Татьяны и не видно.
Позже Катя с Аней засыпают в гостевой, Сергей уезжает в аптеку. Мы с Татьяной сидим на крыльце. Октябрьская ночь холодная; она приносит плед и укрывает нам колени.
— Катя права, — говорю.
— В чём?
— Ты есть в кадре, даже когда тебя не видно.
— Звучит тревожно.
— Я хотел сказать другое.
— Я поняла.
Молчим. Из открытой форточки доносится короткий плач, потом голос Кати. Я уже собираюсь встать, но останавливаюсь. Дочь не звала. Через минуту ребёнок затихает.
— Тань, ты счастлива со мной? — спрашиваю.
Она не отвечает сразу. Я уже знаю: пауза не всегда означает плохую новость.
— Мне с тобой живо, — говорит она. — Иногда трудно. Ты всё ещё пытаешься предугадать, что мне нужно. Я всё ещё заранее защищаю независимость, даже когда никто её не отнимает. Но мы говорим. И после разговора что-то меняем. Для меня это счастье, которое можно выдержать.
— Не очень романтичная формулировка.
— Зато моя.
— Мне подходит.
— А ты?
Смотрю на освещённое окно гостевой, на синюю зубную щётку в ванной, на календарь с воскресными звонками детям и следующей поездкой. Дом когда-то был чужим, потом пустым, а теперь не требует доказательств, что я имею право здесь жить.
— Мне тоже хорошо. Не всё время. Но по-настоящему.
Татьяна прислоняется головой к моему плечу.
В конце октября я просыпаюсь раньше всех и иду к реке с фотоаппаратом. Туман лежит над водой, солнце только поднимается. На берегу рыбак разбирает снасти, вдалеке кричат птицы.