Страница 75 из 77
— Я боялась увидеть твою прежнюю жизнь и почувствовать себя лишней, — признаётся она. — Не почувствовала.
— Ты не обязана входить во все мои прошлые связи.
— Знаю. Но они входят в тебя.
Я поворачиваю ладонь и переплетаю пальцы с её пальцами.
Через неделю после пикника мы с Ольгой подписываем у нотариуса соглашение о добровольной помощи детям. Виктор приходит с ней и задаёт больше вопросов, чем Ольга, но документ подписываем только мы двое.
— Это не даёт ему права вмешиваться в воспитание? — спрашивает Виктор.
— Не даёт, — отвечает нотариус. — Добровольные перечисления не создают родительских прав или обязанностей.
В тот же день в банке открываем три целевых вклада с фиксированными ежемесячными переводами. До совершеннолетия снять деньги можно только с письменного согласия Ольги и меня; после восемнадцати каждый ребёнок будет распоряжаться своим вкладом сам.
— Хорошо, — говорит Виктор.
Я мог бы обидеться на его подозрительность. Вместо этого понимаю: он защищает своё место в семье так, как умеет.
После оформления мы стоим на лестнице втроём.
— Если перестанешь платить? — спрашивает Виктор.
— Тогда перестану. В договоре нет принуждения.
— А детям что сказать?
— Ничего. Я не собираюсь обсуждать с ними суммы. Это решение взрослых.
Он кивает.
— Ладно. Тогда честно.
Ольга впервые за встречу расслабляет плечи.
— Можно было договориться без войны, — говорит она.
— Можно, — отвечаю. — Жаль, что мы узнали это поздно.
— Не поздно для детей.
С этим трудно спорить.
В июле Катя и Сергей регистрируют брак. Праздник делают небольшой: родители, несколько друзей, однокурсники. Катя отказывается от белого пышного платья и выбирает простое голубое, под которым уже заметен живот.
Утром я приезжаю к Марине. Она застёгивает дочери серьги, руки дрожат.
— Лёша, помоги с замком на цепочке, — просит она.
Я встаю за спиной Кати. В зеркале отражаются наши три лица. Когда-то я считал, что семья существует только пока все живут под одной крышей. Сейчас мы давно не семья в прежнем смысле, но в эту минуту никто из нас не чужой.
— Готово, — говорю.
Катя поворачивается.
— Не плакать.
— Я не плачу.
— У тебя глаза красные.
— Аллергия на свадьбы.
Марина фыркает и вытирает щёку.
До загса мы с ней идём по обе стороны дочери. Михаил ждёт у входа и снимает нас на мой фотоаппарат. Татьяна стоит рядом с Сергеем-механиком, который пришёл в единственном костюме и всё время одёргивает рукава.
После регистрации молодой Сергей подходит ко мне.
— Можно вас на минуту?
Мы отходим к окну.
— Я хотел сказать: я не обещаю, что Кате никогда не будет со мной трудно. Это было бы враньё. Но обещаю не исчезать из разговора и не решать за неё.
— Хорошее обещание.
— Вы мне тогда сказали: делать не всё, что смогу, а то, о чём договоримся. Я запомнил.
— Значит, зря я боялся, что ты не слушаешь.
— Я очень боялся.
Мы пожимаем руки.
На празднике Марина произносит тост первой. Говорит о любви, которая не освобождает от работы и честности. Я не знаю, обращается ли она к молодым или к нам обоим. Наверное, и к нам тоже.
Мой тост короче:
— Катя, в день твоего поступления я решил, что отцовский долг выполнен. Ошибся. Родительство вообще не заканчивается, просто перестаёт давать право командовать. Я желаю вам с Сергеем не угадывать желания друг друга, а спрашивать. И оставлять место для ответа.
Катя улыбается сквозь слёзы.
— Наконец-то короткий тост, — шепчет Сергей-механик.
— Я слышу, — отвечаю.
Татьяна сидит рядом. Под столом её колено касается моего. Не случайно и не демонстративно — просто мы вместе.
После свадьбы молодые уезжают на два дня в небольшой пансионат. Я отвожу Марину домой. Михаил поехал раньше из-за головной боли.
У подъезда она задерживается.
— Красивый день получился.
— Да.
— Ты хорошо выглядишь с Татьяной.
— А ты с Михаилом.
— Странно, что мы можем это говорить.
— Мы много чего не умели двадцать пять лет. Теперь учимся отдельно.
— Лучше поздно.
Она обнимает меня. В этот раз я не чувствую ни вины, ни желания переписать прошлое.
В августе Татьяна впервые оставляет у меня зубную щётку.
Не торжественно. Просто утром обнаруживаю на полке синюю щётку рядом со своей.
— Это заявление о намерениях? — спрашиваю.
— Это забывчивость.
— Заберёшь?
Она смотрит на полку.
— Пусть лежит.
Мы не съезжаемся. У неё своя квартира, у меня дом. Иногда живём здесь несколько дней, потом каждый возвращается к себе. Татьяна говорит, что ей нужно пространство. Раньше я услышал бы отказ. Теперь слышу ровно то, что сказано.
К концу месяца Катя приезжает на осмотр в районную больницу и остаётся у нас на выходные. Живот уже большой. Она медленно ходит, быстро устаёт и сердится, когда мы пытаемся усадить её в два кресла сразу.
В конце сентября Катя звонит в четыре утра.
— Пап, только не пугайся. У меня схватки.
Я уже стою, хотя ещё не понял смысл слов.
— Где ты?
— В роддоме. Сергей рядом. Врач говорит, всё идёт нормально.
— Я выезжаю.
— Не надо мчаться! До города два часа, а это может долго. Просто… я хотела услышать тебя.
Сажусь на край кровати. Татьяна просыпается, включает лампу и по моему лицу понимает всё без вопросов.
— Я здесь, солнышко, — говорю. — Дыши и слушай врача. Сергей с тобой?
— Да. Он белый как халат.
На заднем плане молодой зять возмущается, что всё слышит.
— Передай ему: падать в обморок сегодня запрещено.
Катя смеётся, потом резко замолкает — начинается схватка. Я слышу её дыхание и впервые в жизни не могу ничем помочь. Не могу измерить давление, назначить препарат, взять боль на себя. Моя задача — оставаться на связи и не мешать.
— Пап, я перезвоню, — выдыхает она.
— Хорошо. Я не отключаю телефон.
Связь обрывается.
— Едем? — спрашивает Татьяна.
— Она просила не мчаться.
— Значит, сварим кофе, соберём сумку и поедем спокойно.
Полтора часа кажутся длиннее всех ночных дежурств. Я хожу по кухне, проверяю телефон, открываю и закрываю шкафы. Татьяна не уговаривает успокоиться. Даёт мне нарезать бутерброды, затем заставляет проверить документы и заправку.