Страница 71 из 77
Глава 29
Глава 29
Двадцать второго февраля я приезжаю вовремя.
Маша открывает дверь и первым делом смотрит на часы в прихожей.
— Без пяти одиннадцать, — сообщает она. — Можно считать, что обещание выполнено.
— Я ещё ничего не сделал.
— Вы приехали. Для начала достаточно.
Алёшка выскакивает из комнаты с коробкой парусника. За месяц он успел потерять инструкцию, согнуть мачту и приклеить две детали не той стороной. Петя сохранил выпавшие винты в банке из-под витаминов.
Ольга оставляет нас на кухне и уходит на работу. Виктор в рейсе. Я замечаю, что она больше не спрашивает, что приготовить и хватит ли детям денег. На холодильнике висит её график смен, рядом — расписание школы и список покупок. Чужая жизнь устроена без меня. От этого немного болит и почему-то спокойно.
Собираем корабль почти четыре часа. Алёшка пытается торопить, Петя читает схему, Маша делает уроки за тем же столом и время от времени исправляет нас обоих.
— Мачта кривая, — говорит она.
— Это авторская конструкция, — отвечаю.
— Это вы сломали крепление.
— Авторская конструкция после врачебной ошибки.
Алёшка смеётся. Петя приносит плоскогубцы.
К обеду парусник стоит на столе. Клей ещё не высох, поэтому испытания откладываем до следующего приезда.
— В ванной? — спрашивает Алёшка.
— В ванной. А летом — на реке.
— Когда летом?
— Девятого июня.
— Почему девятого?
— У меня выходной, у вас каникулы.
Маша записывает дату в телефон.
Перед отъездом Петя выводит меня во двор. В углу общего гаража стоит его велосипед — тот, который Виктор всё-таки привёз из посёлка.
— Цепь слетает, — говорит Петя. — Виктор обещал посмотреть, но всё время в дороге.
Я присаживаюсь рядом, проверяю звёздочку.
— Сейчас починим.
— А он не обидится?
Вопрос останавливает руку.
— Давай сначала спросим у мамы. Велосипед твой, но в их доме есть свои правила.
Петя смотрит удивлённо.
— Раньше вы не спрашивали.
— Раньше я часто был уверен, что знаю лучше всех.
Ольга по телефону разрешает. Мы натягиваем цепь, подтягиваем тормоз. Петя несколько раз проезжает по двору, возвращается раскрасневшийся.
— Хорошо.
— Скажешь Виктору, что мы сделали?
— Скажу.
— Именно мы, не я.
— Почему?
— Потому что ты держал колесо и нашёл ключ. Это тоже работа.
На обратной дороге звонит Татьяна.
— Не заблудились в отцовстве?
— Пока только в инструкции к кораблю.
— Это лечится внимательным чтением.
— После восьмой схемы я решил, что медицина проще.
— Возвращайтесь. У нас в приёмном покое Иван Зайцев требует показать вам анализы лично и отказывается доверять молодому врачу.
— Анализы плохие?
— Нормальные. Ему просто нужен повод похвастаться, что полгода не пьёт.
— Передайте, что похвастается завтра.
— Передам. И ещё: в Доме культуры хотят продлить выставку до весны.
— Это ваша работа.
— Наша. Вы фотографировали, я ругалась с директором.
— Как всегда, равный вклад.
Она смеётся и кладёт трубку.
Слово «наша» остаётся со мной дольше, чем должно. Раньше я бы сразу придал ему значение: придумал будущее, назначил роли, начал действовать. Теперь позволяю слову остаться словом.
Весна приходит рано. В марте снег оседает за неделю, дороги превращаются в грязные ручьи, в больнице снова течёт крыша над архивом. Я отменяю две подработки, чтобы помочь перенести карты, и ловлю себя на старой привычке: если есть проблема, я обязан решить её сам.
— Не геройствуйте, — говорит Татьяна, когда я тащу третий шкаф. — Для этого есть рабочие.
— Рабочие заняты крышей.
— А у вас через час приём.
— Успею.
— Нет. Вы опять выбираете быть незаменимым.
Я ставлю коробку.
Раньше замечание вызвало бы раздражение. Теперь понимаю: она не запрещает помогать, а возвращает границу.
— Хорошо. Позову санитаров.
— Вот видите. Двадцать секунд терапии, и уже улучшение.
— Не называйте это терапией.
— Тогда производственное совещание.
В апреле заведующая предлагает мне курировать молодых врачей района. Это означает меньше ночных вызовов и больше работы с ординаторами: разборы случаев, выезды, обучение. Раньше я отказался бы — за наставничество платят меньше, чем за частные вызовы. Сейчас соглашаюсь.
Вместе с новой работой появляется проект, который Татьяна придумывает на основе выставки. В районных амбулаториях плохо читают длинные памятки: пациенты забирают листы, складывают в сумку и забывают. Она предлагает сделать короткие истории с фотографиями — не «гипертония опасна», а портрет человека и несколько конкретных действий, которые помогли ему не попасть в стационар.
— Вы хотите показывать лица пациентов? — спрашиваю.
— Только тех, кто даст письменное согласие. Без фамилий, лишних подробностей и назидания.
— Иван согласится первым.
— Иван потребует гонорар.
Он действительно требует.
— Хотя бы пачку хорошего чая, — говорит Иван. — Я теперь трезвый, мне развлечения нужны.
Иван и дочь заранее подписывают согласие на съёмку и использование истории. Мы снимаем их дома. Она держит старую фотографию, где отец ещё молодой, в рабочей куртке. Иван рассказывает не о том, как «победил алкоголизм», а о воскресных звонках, на которые начал отвечать. В памятке остаётся одна его фраза: «Трезвость началась не с обещания бросить, а с того, что я перестал прятаться от дочери».
Другой герой — Семён Иванович с гипертонией. Он разрешает снимать в огороде и демонстративно ставит таблетки рядом с лейкой.
— Чтобы не забывать, — объясняет. — Полил помидоры — выпил таблетку.
— Главное, не наоборот, — замечает Татьяна.
Первые плакаты вешаем в трёх амбулаториях. Через месяц фельдшеры сообщают, что люди действительно спрашивают про давление и звонят родственникам. Результат невозможно измерить красиво, но проект продолжат.
На районном совещании заведующая хвалит меня. Я встаю и говорю, что идею придумала Татьяна, фотографии отбирали школьники, а тексты проверяли фельдшеры. Несколько лет назад мне показалось бы, что так я уменьшаю собственную заслугу. Теперь понимаю: работа становится крепче, когда у неё много владельцев.
После совещания Татьяна догоняет меня в коридоре.
— Спасибо, — говорит она.
— За что?
— За то, что назвали всех.
— Это правда.