Страница 41 из 77
— Обещаешь?
— Обещаю.
Целуемся. Она тёплая, родная, знакомая. За окном капает капель — весна вступает в права.
На следующий день еду на работу в хорошем настроении. Дома всё налаживается, дети счастливы, Ольга довольна. Может, всё-таки получится построить нормальную семью?
В коридоре больницы меня перехватывает Татьяна Петрова. Она смотрит внимательно.
— Алексей Петрович, вы какой-то… воодушевлённый сегодня.
— Ремонт дома делаем. Вчера кухню обновили.
— Своими руками?
— Своими. Дети помогали.
— Хорошее дело. Дом — это святое.
— Правда. И семья тоже святое.
Татьяна задумывается.
— А дорого обходится ремонт?
— Не дёшево. Но оно того стоит.
— Конечно стоит. Только… Алексей Петрович, можно совет?
— Конечно.
— Не вкладывайтесь слишком сильно. В материальном смысле.
— А в каком же ещё?
— Во временном. Эмоциональном. Семья — это не только деньги и ремонт.
— А что ещё?
— Понимание. Доверие. Общие интересы.
— У нас всё это есть.
— Хорошо. Просто иногда мужчины думают, что любовь можно купить заботой и подарками.
— А разве нельзя?
— Нельзя, Алексей Петрович. Любовь либо есть, либо её нет. Подарки могут только замаскировать отсутствие любви.
Её слова задевают за живое. Не подарками ли я пытаюсь купить любовь детей Ольги? Не ремонтом ли компенсирую недостаток настоящей близости?
— Татьяна Ивановна, а как понять — есть любовь или нет?
— Просто. Когда есть любовь, не нужно ничего доказывать. Вас принимают таким, какой есть.
— А если не принимают?
— Тогда нет любви. Есть выгода, привычка, благодарность. Но не любовь.
Иду к пациентам с тяжёлыми мыслями. А что, если Татьяна права? Что, если дети Ольги любят не меня, а то, что я для них делаю?
Первый пациент — Иван Зайцев, мужчина средних лет, хронический алкоголик. Трезвый уже месяц, выглядит лучше.
— Здравствуйте, доктор. Как дела семейные?
— Хорошо, Иван Фёдорович. Ремонт делаем.
— Ремонт — дело хорошее. Гнездо своё обустраивать нужно.
— Да. Хочется детям лучшие условия создать.
— Дети — это счастье. У меня трое было… — Иван грустнеет. — Жена увезла, когда запил. Теперь не видимся.
— А почему запили?
— Да кто его знает… Может, от счастья не умел. Работал, зарабатывал, семью содержал. А внутри пустота была.
— Какая пустота?
— Смысла не было. Вот работаю я, деньги зарабатываю. А зачем? Чтобы семью содержать. А семью зачем содержать? Чтобы работать было за кого. Круг замкнулся.
— И как же выход искали?
— В бутылке искал. Она хоть иллюзию смысла давала. На время.
— А теперь?
— А теперь понял — смысл должен быть внутри. Не в работе, не в семье. В себе самом.
— А как его найти в себе?
— Да просто быть собой. Не героем, не кормильцем. Собой. И если примут — значит, любят. А не примут — значит, не твои люди.
Слова Ивана странно перекликаются со словами Татьяны. Не пытаюсь ли я быть героем для детей Ольги? Не играю ли роль идеального отчима?
Осматриваю его — всё в норме, лечение помогает.
— Доктор, а можно вопрос?
— Конечно.
— Вы счастливы сейчас?
— Думаю, да.
— А уверены?
— Не очень.
— Тогда подумайте. Жизнь одна, прожигать её на иллюзиях глупо.
Домой возвращаюсь поздно. Ольга ждёт с ужином, дети делают уроки за новым кухонным столом.
— Как дела? — спрашивает Ольга.
— Нормально. Пациенты, отчёты. Обычная работа.
— А я сегодня соседке нашу кухню показывала. Она в восторге! Говорит, лучше чем в городе.
— Приятно слышать.
— Лёша, а когда следующую комнату будем делать?
— В выходные. Спальню нашу.
— Ура! — кричат дети.
Ужинаем, говорим о планах. Маша рассказывает про школу, Петя про футбол, Алёшка просто улыбается и жмётся ко мне.
После ужина дети идут спать, а мы с Ольгой остаёмся убирать. Она моет посуду, напевает песенку. Настроение хорошее.
— Ольг, а ты веришь, что у нас получится?
— Во что получится?
— Семья. Нормальная, крепкая семья.
— Конечно, верю. А что, есть сомнения?
— Иногда думаю — а правильно ли всё делаю?
— А как ещё делать? Ты работаешь, дом обустраиваешь, детей растишь. Что может быть правильнее?
— Не знаю. Может, я слишком стараюсь?
— Лёша, ты чудак. Лучше слишком стараться, чем вообще не стараться.
Она подходит, целует в щёку.
— Всё у нас хорошо. И будет ещё лучше.
— Будет, — соглашаюсь, но сомнения остаются.
Ложимся спать. Ольга быстро засыпает, а я лежу и думаю. О словах Татьяны, о признаниях Ивана, о том, что любовь нельзя купить.
А утром происходит то, что всё меняет.
Маша убирается в спальне, готовит её к ремонту. Двигает мебель, вытирает пыль. И вдруг кричит:
— Папа! Папа, иди сюда!
Прибегаю. Она стоит у комода с фотографией в руках. Старая фотография — я, Марина и маленькая Катя на даче. Семейный портрет пятнадцатилетней давности.
— Это кто? — спрашивает Маша дрожащим голосом.
— Это… — Не знаю, что сказать. — Это моя прежняя семья.
— А это твоя дочь?
— Да. Катя.
— А где она сейчас?
— Выросла. Учится в институте.
— А почему ты не с ними?
— Потому что… мы развелись. Так бывает у взрослых.
Маша внимательно рассматривает фотографию. На ней Катя смеется, обнимает меня. Счастливая семья.
— Папа, а ты её любишь? Эту дочку?
— Конечно, люблю.
— А нас любишь?
— И вас тоже.
— А кого больше? Её или нас?
Вопрос ребёнка попадает точно в сердце. Кого я люблю больше? Родную дочь, которую бросил? Или приёмных детей, которых пытаюсь сделать своими?
— Всех одинаково, Машенька.
— А она знает, что у тебя теперь другие дети?
— Знает.
— И не обижается?
— Не знаю. Может, немножко обижается.
— А если она обижается, то почему ты с нами, а не с ней?
— Потому что… — Не нахожу слов. — Потому что так сложилось.
Маша кладёт фотографию на место, смотрит на меня серьёзными глазами.
— Папа, а если твоя настоящая дочь вернётся, ты к ней уйдёшь?
— Нет, конечно.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— А если твоя бывшая жена попросит вернуться?
— Машенька, хватит вопросов. Я же сказал — я с вами навсегда.
— Хорошо. Только… папа?
— Что?
— А ты правда меня любишь? Или просто жалеешь, что у меня нет настоящего папы?