Страница 88 из 90
ограждением вместо перил. Выбегаю туда и, вцепившись в холодную металлическую кромку,
начинаю жадно хватать воздух.
Опускаю голову, зажмуриваюсь.
Я на полном серьёзе не верю, что всё это происходит со мной.
Я сплю. Это сон. Я сейчас проснусь и буду всем рассказывать, какой блокбастер выдал мой
мозг.
Открываю глаза — ничего не меняется. Передо мной густой зелёный лес, в воздухе стоит чистый
запах хвои. Клиника явно спрятана от посторонних глаз и, вполне возможно, работает
подпольно, вне закона. А может, это часть какого-нибудь секретного проекта. Я не выберусь
отсюда сам. Я здесь материал. Объект. Чёрт возьми, я даже не знаю, где мои вещи, паспорт, в
каком городе или хотя бы в какой стране нахожусь. Единственное, что помню, — разговор с
Глебом по телефону, где он предлагает мне провести лето на острове, в доме его отца. А потом
я уже лечу в самолёте.
Но куда я летел, если острова никогда не существовало?
— Фил, мне очень жаль, — слышу за спиной голос друга, хотя уже не уверен, друг ли он мне
вообще.
— Ага. Как же.
— Ты неправильно всё понял.
— Да что ты? — фыркаю я и поворачиваюсь к нему. — Ты добровольно засунул себя в эту
пробирку для опытов?
— Конечно. Как и ты.
— Ах да, я просто этого не помню.
Снова отворачиваюсь и сжимаю перила так, что в пальцах начинает ломить.
Глеб встаёт рядом, облокачивается на ограждение и пытается поймать мой взгляд.
— Фил, всё, что мы переживаем на острове, — реально. Да, физически мы лежим в капсулах,
подключённые к миллиону проводов, но если подумать, любой наш жизненный опыт — это то, как
его обрабатывает мозг.
— Смотрю, тебе здесь нормально голову промыли.
— Да господи, прекрати думать, что всё происходящее — какой-то зловещий заговор!
— Извини, но в фильмах такие истории никогда не заканчиваются хорошо. Обычно у учёных с
милыми улыбками оказывается план по порабощению мира.
— Это не тот случай.
— Ну конечно.
— Послушай. — Глеб хватает меня за плечо и заставляет посмотреть на него. — Ты понимаешь,
что не один это пережил?
В его голосе — лёгкий упрёк, и до меня наконец доходит, что именно он пытается сказать.
— Я тоже там был. Никто внутри симуляции не знает, что это симуляция, иначе в программе не
было бы никакого смысла. И когда мне сказали, что ты разбился на мотоцикле, меня самого так
накрыло тахикардией, что пришлось экстренно выводить из погружения.
Пазл медленно складывается. То, что всё происходящее на острове было воссоздано в
виртуальной реальности, ещё не значит, что этого не было.
— Зачем ты вообще в программе?
— Сначала попал сюда как участник — проработать проблемы с отцом. Потом втянулся и стал
скаутом.
— Скаутом? Это ещё что значит?
— Ищу подходящих кандидатов для программы. Когда ты вернулся из рехаба и рассказал мне обо
всём, я понял, что остров тебе необходим.
На пару секунд я выпадаю из реальности. Сжимаю переносицу и вижу короткую вспышку
утраченной памяти: логотип VEDA, улыбка Глеба, моя подпись на каких-то документах и капсула,
похожая на место первого класса в самолёте.
— Фил?
— Всё в порядке, — отмахиваюсь я, не признаваясь, что память, кажется, начинает
возвращаться.
— Бро, пойми, я хотел как лучше…
Я ничего не отвечаю. Просто молча гипнотизирую двор, где в хаотичном порядке движутся и
разговаривают сотрудники клиники и пациенты. Или, правильнее сказать, учёные и их кролики?
И вдруг замечаю знакомую копну пышных тёмных волос.
— Это же… это Агата?
Девушка сидит в инвалидном кресле и о чём-то говорит с сотрудником клиники.
— Да, — грустно подтверждает Глеб. — Представь, каково выдающейся балерине с врождённым
талантом к танцу быть прикованной к инвалидному креслу.
У меня перехватывает дыхание. И внезапно окатывает такое дикое чувство стыда, что хочется
провалиться сквозь этот балкон. То, что ещё пять минут назад я называл неэтичной программой
и опытами над людьми, оказывается, возможно, самым гуманным способом подарить человеку хоть
немного свободы. Хоть три месяца тела, которое не предаёт.
— Как она с этим живёт?.. — тихо произношу, скорее для себя, чем для Глеба.
— Она справляется.
Агата с широкой улыбкой обнимает врача, потом подъезжает на коляске к машине. Водитель
помогает ей пересесть в салон и складывает кресло в багажник.
— А вот кое-кто — нет, — добавляет Глеб.
Эти слова адресованы взбудораженному Герману, выбежавшему во двор, но машина уже скрывается
в густой зелени, и парень успевает только беспомощно посмотреть ей вслед.
— Он знает?
— Скорее всего, нет. Агата выбрала индивидуальный формат погружения.
— Индивидуальный?
— Это когда участник заранее просит ограничить контакты с другими участниками в реальной
жизни, не раскрывать личные данные и организовать выход так, чтобы после программы ни с кем
не пересекаться.
Я думаю о его словах и понимаю, насколько сильным человеком нужно быть, чтобы вот так,
собственными руками, отрезать себя от этой — пусть и искусственной, но всё же счастливой
версии жизни. Каково ей возвращаться домой снова прикованной к креслу. Каково раз за разом
отказываться от людей, к которым успела прикипеть. Я видел её эмоции. Гера был ей
небезразличен. И всё же я понимаю, почему она не хочет ничего продолжать. Нет ничего хуже,
чем однажды увидеть жалость и разочарование в глазах любимого человека.
— Глеб, — зову я спустя несколько секунд тяжёлой паузы, — где Кира? Она тоже выбрала
индивидуальный формат?
По тяжёлому выдоху и опущенным плечам я сразу понимаю: он не готов сказать мне правду. Я
уже сбился со счёта, сколько раз задавал этот вопрос, и каждый раз в ответ получал только
печальный отвод глаз.
— Давай вернёмся. Лучше, если тебе об этом скажут Лазурские.
Он касается моей спины и идёт обратно к конференц-залу. Я следую за ним, и с каждым шагом
сердце всё быстрее гонит кровь, кулаки сами собой сжимаются, а в животе зарождается тяжёлая,
давящая боль.
Я уже сложил два и два: Кира либо лежит в коме в одном из этих кабинетов, либо просто не
хочет меня знать, а вся эта игра в чувства была лишь сценарием моей реабилитации. Мысленно