Одно лето

Глава 34. Последнее желание

Фил

Утро. Я открываю глаза в полной уверенности, что рядом лежит моя любимая девушка. Сейчас я

повернусь, притяну её к себе для горячего поцелуя — сначала в губы, потом в шею, в грудь, —

и, прокладывая мокрую тропинку вдоль её тела, дойду до сладкого бугорка между ножек. Хочу,

чтобы она выкрикнула моё имя и, вполне возможно, разбудила Глеба. Потом войду в неё, глядя в

глаза, и, когда мы оба будем на вершине наслаждения, впервые прямо и чётко скажу, что люблю.

Признаюсь в своих чувствах, заклеймив её в этот момент собой. Потом мы будем весело

завтракать, щеголяя по летнему дому в полуголом виде, много целоваться, хихикать и, скорее

всего, бесить Каменского своим непристойным поведением. Соберём мой чемодан и поедем к ней —

собирать её вещи, не размыкая рук сядем на один паром, в один самолёт и улетим в один город,

чтобы продолжить то, что начали на этом острове.

И вот я открываю глаза — и не вижу её. Тёплого стройного тела нет в моей постели, на

соседней подушке не разбросаны светлые локоны, единственное, что осталось, — её аромат. Но

самое страшное другое: в доме гробовая тишина. Ни шума воды в душевой, ни клацанья посуды

внизу на кухне, ни разговоров на террасе.

Подскакиваю, срываю шорты, висящие на кресле, и, на ходу натягивая их на голую задницу,

бегу вниз по лестнице.

— Кира!

Гостиная пустая.

— Лазурская, мать твою!

В ванной никого.

— Лазерная! Ты где?

Туалет, гостевая комната, спортзал, игровая, гардеробная, подвал и даже комната Глеба —

пустые. Вряд ли она могла оказаться хотя бы в половине этих мест, но мне нужна хоть какая-то

надежда. Выбегаю на террасу и, мечась по территории, ору во всю глотку:

— Кира! Лазерная!

— Фил, она уже ушла, — из гаража доносится тихий голос Каменского.

— Ты... ты видел её? Она уехала вещи собирать?

Глеб не смотрит на меня, продолжает крутить болты на мотоцикле, неопределённо пожимая

плечами.

— Каменский! Куда она поехала? — требовательно ору я.

— Филатов, ты знал, что всё этим и закончится. Просто отпусти.

— Какого хрена?

Глеб опускает голову и начинает вытирать пальцы от мазута.

— Она что... Она... — дыхание спирает от осознания того, что мне не решается сказать

Каменский. — Она сбегает?

— Фил, так будет лучше... — грустные глаза друга взрывают внутри меня динамит.

Да пошли вы на хуй со своим «будет лучше».

Я срываюсь с места и запрыгиваю на его мотоцикл. Глеб выкатил его, чтобы заправить, и так

удобно оставил ключи в зажигании. Завожу железного коня и резко выкручиваю газ так, что сам

чуть не слетаю с сиденья.

— Влад, стой, ты ничего не изменишь! — он срывается за мной, но в ответ я только обдаю его

выхлопом.

Ветер хлещет по лицу, по телу пробирается неприятный холод — то ли от страха, что я не

успею, то ли от того, что не удосужился надеть ни футболку, ни шлем. Собираю всю пыль и

мошкару, летящую в глаза на скорости, но это меньшая из моих проблем. Сейчас главное —

остановить Лазерную и как следует отшлёпать за эту самодеятельность.

Мотоцикл рычит подо мной, как взбесившийся зверь. Палящее утреннее солнце уже раскалило

дорогу до белого марева, воздух дрожит над асфальтом, солёный ветер с моря бьёт в грудь, а у

меня внутри всё наоборот леденеет. Я выжимаю ручку газа, щёлкаю передачами слишком резко,

вхожу в повороты агрессивнее, чем следовало бы, и каждый раз на долю секунды чувствую, как

заднее колесо норовит сорваться. Но мне плевать. Перед глазами только Кира — её губы, глаза,

её вчерашнее «да», которое теперь хрустит у меня в голове, как тонкое стекло под ботинком.

Если она решила исчезнуть, я всё равно догоню. Если собралась оставить меня с этой ночью и

этим запахом на простынях, я не дам ей уйти молча. Не в этот раз.

Подъезжая к дому, вижу Еву, затаскивающую последний чемодан в машину и захлопывающую

багажник.

— Кира! — Я останавливаюсь в нескольких метрах и окликаю свою девушку.

Она обнимает себя руками и стоит, прижавшись боком к автомобилю, будто уже замёрзла посреди

этого жаркого утра. Услышав мой голос, Лазерная оборачивается, и на её лице отражается вся

боль этого проклятого мира. Что же тебя держит, маленькая? Прошу, расскажи. Мы всё решим.

Она не двигается с места, продолжает смотреть на меня, сдерживая слёзы. Не прерывая

зрительного контакта, слезаю с мотоцикла и медленно иду к ней. Кажется, если сделаю резкое

движение, побегу или просто моргну, она тут же исчезнет.

Между нами всего несколько метров — смешное расстояние, которое обычно преодолевается за

пару секунд, — а сейчас оно тянется, как агония. Я слышу, как стрекочут цикады, как остывает

двигатель за спиной, как где-то за домом шевелится море, но всё это будто происходит не

здесь. Здесь есть только она и я. Только её побелевшие губы, руки, вцепившиеся в собственные

локти, блеск слёз, которые она держит из последних сил. И я, идущий к ней с таким чувством,

будто приближаюсь одновременно к спасению и к ножу. Ещё шаг — и она бросится мне на шею. Ещё

шаг — и скажет правду. Ещё миг — и мир либо соберётся обратно, либо с треском развалится у

меня под ногами. Сердце колотит так, что отдаёт в виски. Я уже почти чувствую её кожу под

ладонями, вижу, как она сдаётся, делает этот свой маленький надломленный вдох перед тем, как

заплакать у меня на груди. И именно в эту секунду во мне поднимается животный, липкий ужас:

сейчас случится что-то необратимое.

На плечо Лазерной опускается рука Евы и мягко отворачивает её от меня. Нет, нет, не смей

исчезать. Ева, обнимая сестру, направляет её к машине.

— Нет, Кира, подожди, давай поговорим... — ускоряю шаг, пытаясь успеть остановить её, но

всё, что мне достаётся, — жестокий взгляд старшей Лазурской. В нём читается злорадство,

посыл: ты это заслужил.

А я и заслужил. Правда, заслужил любое, даже самое изощрённое наказание, но дайте

приговорённому хотя бы право на последнее желание.

Оторопев от происходящего, я не сразу понимаю, что машина уже завелась и тронулась с места.

Спустя секунду возвращаюсь к мотоциклу и бросаюсь следом. Они всё равно будут выходить в

порту и грузиться на паром. Там им не удастся убежать, и я смогу поговорить с Кирой.