Страница 76 из 90
— Спасибо, друг! — хрюкнув вместо того, чтобы хмыкнуть, заплетающимися пальцами
пытаюсь открыть пачку. Храни господь тех, кто придумал электронки, — это же, мать вашу,
какая-то головоломка! Тянусь за зажигалкой в задний карман и, покачиваясь на ватных ногах,
несколько раз пытаюсь прикурить.
— Да еб твою мать! Работай, сука!
Эта тварь наконец-то слушается, и у меня получается поджечь сигарету. Я так
расслабляюсь от первой затяжки, от растворившихся в крови наркоты и алкоголя, что даже не
замечаю: крышка зажигалки остаётся открытой, пальцы слабеют, и живой огонь летит прямо в
элитное горючее семилетней выдержки.
Мгновение — и, словно в замедленной съёмке, в моих зрачках вспыхивает пламя. Я
даже не сразу понимаю, что происходит: меланхолично наблюдаю, как огонь бежит по мокрой
палубе, поджигая всё и всех вокруг.
Красота… в ушах играет «Лунная соната» Бетховена.
— А-а-а! Я горю! — истошный визг девушки выводит меня из транса.
Я внезапно осознаю, что передо мной не просто красивое пламя, а пожар, паника и
ненужная беготня, которая только усугубляет положение дел. Не знаю, как я не отключился в
этот момент: всё тело уже было готово обмякнуть и погрузиться в приятную негу
бессознательного сна. Но что-то внутри всё же переключилось. Инстинкт самосохранения смог
достучаться сквозь затуманенный разум и протолкнуть в мозг простую истину: ты умрёшь, если
ничего не сделаешь.
Вся палуба залита виски, а помост, где мы обливали девушек, находится прямо над
люком в машинное отделение. Если огонь туда доберётся, полыхнёт всё, и от нас останутся
только ошмётки, плавающие в океане.
Я на ватных ногах начинаю орать всем, чтобы покидали яхту.
— За борт! — откашливаюсь. — Быстро!
Выходит слишком тихо, хрипло: ни сил, ни голоса не осталось от сильного опьянения
и стремительно сгущающегося дыма.
— Все за бор… кх…
— Нет! Я не буду прыгать! — пищит одна из девчонок, которую мне удаётся поймать и
подвести к краю яхты.
— Жилет! — выплёвываю ей в лицо.
Я чудом вспоминаю, где хранятся спасательные жилеты, и достаю их из рундука под
постом управления.
— Надевайте и прыгайте! Немедленно! Сейчас! — голос хрипит и почти пропадает.
Огонь всё ближе к помосту. Я хватаю мягкие настилы и начинаю лупить ими по пламени.
— Все назад! Там машинное отделение! — уже громче получается выкрикнуть и
перенаправить толпу на другую часть яхты, где свалены спасательные жилеты.
Броневицкий подключается и начинает тушить огонь вместе со мной. Ноздри заполняет
запах гари, лёгкие забиты дымом и заходятся в диком кашле, глаза выжигает, и я чувствую,
что вот-вот потеряю сознание.
— Костров! — замечаю друга, лежащего в отключке всего в нескольких метрах от
подбирающегося огня. — Костёр! Подъём! Очнись! Саня! Твою мать!
Он разлепляет глаза и сонно смотрит на меня, не осознавая, что происходит. Я
надеваю на него жилет и, закинув его руку себе на плечо, поднимаю.
— Саня, я тебя сейчас выброшу за борт, но так надо!
— Филатов, ты совсем охуе… — окончание фразы он договаривает уже в полёте.
— Отплывайте назад! — ору я и руками показываю всем, кто уже за бортом, чтобы
отплывали от яхты как можно дальше.
На палубе остаёмся только Броня и я. Огонь захватил весь верхний уровень и уже
подбирается к посту управления, где хранится пистолет с сигнальными ракетами.
— Филатов! — Артём кидает мне жилет и сам спрыгивает в воду.
Я же понимаю, что без сигнальной ракеты мы долго не продержимся в холодной воде.
Набрав побольше воздуха, бегу прямо сквозь пламя, врываюсь к посту управления, открываю
отсек и дрожащими пальцами начинаю заряжать ракетницу.
— Давай же! — руки не слушаются, яхта в любой момент может взлететь на воздух, и я
буду первым, кого заденет взрывная волна. — Ну же! Давай!
Раздаётся выстрел. Потом ещё один. И ещё.
Назад пути нет, и я прыгаю с самой высокой точки яхты — в неизвестность. Как
только моё тело погружается в воду, нос яхты взрывается. Меня отбрасывает на несколько
метров, перекручивая в воде, как в мясорубке.
Вода принимает нас не спасением, а ударом. После огня она кажется чёрной и
ледяной. Я выныриваю, захлёбываюсь, отплёвываюсь и несколько секунд вообще не понимаю, где
верх, а где низ. Вокруг — кашель, визг, маты, судорожные всхлипы. Девчонки в жилетах бьют
ладонями по воде, парни зовут друг друга по именам, кто-то орёт, чтобы отплывали дальше.
Горящая яхта освещает нас жутким оранжевым светом, и в этом свете мы все выглядим не
людьми, а обугленными призраками на каком-то персональном Страшном суде.
Мы сбиваемся в дрожащую, беспорядочную кучу на расстоянии от обломков. Кострова
прямо в жилете выворачивает в воду, Кингсли то истерически ржёт, то вдруг начинает
материться, Броня молчит, тяжело дышит и просто держится на поверхности, будто боится
пошевелиться лишний раз. У одной из моделей размазана тушь по всему лицу, у другой обгорел
край волос, и она трясущимися руками трогает голову, словно не верит, что жива. Я сам
считаю вдохи, чтобы не думать ни о чём, кроме следующего. Один. Ещё один. Ещё. Где-то в
темноте наконец воет сирена, и этот звук кажется первой разумной вещью за всю ночь.
Береговая охрана вытащила нас через полчаса. Испуганные, мокрые, вмиг
протрезвевшие, мы сидим в полицейском участке.
Кингсли истерично смеётся. Броневицкий в глубоком шоке смотрит в одну точку, не
моргая. Костров, обнимаясь с урной, выворачивает из себя всё содержимое организма. А я,
наблюдая за нами будто со стороны, и думаю: зачем Господу понадобилось нас спасать?
Видимо, для таких ублюдков, как мы, у него припасена смерть похуже, чем сгореть заживо.
Фил, настояшее.
— Тогда в мою больную голову ещё не пришло осознание, что с той яхты спаслись не все.
Кира внимательно смотрит, поглаживая пальчиками мои костяшки.
— Никита… — голос снова пропадает, как и в тот день, будто я снова тушу чёртов пожар. —
Бармен…
— Фил… — Кира тянется к моему лицу, приподнимая его, чтобы встретиться со мной взглядом.
— Это я его туда послал, вниз, за грёбанным абсентом, когда бар и так был перегружен, а
нам, укурившимся отбросам, было всё равно, чем напиваться! — глотку сдавливает от