Одно лето

Глава 3. Белый камень

Фил

— Каждый год поражаюсь, как она находит новые способы обыграть легенду. — комментирует Глеб

громко аплодируя.

— Открытие должно быть эффектным, ты же знаешь. — более спокойно, с ноткой безразличия

отвечает Ева.

Пока все приходят в себя, наблюдая за салютом и аплодируя лежащим на сцене артистам, я

перевожу дыхание. Будто сам был на сцене — настолько остро и ярко ощущалось всё, что я

только что увидел.

— Как тебе, Фил? — Глеб толкает меня локтем, не переставая хлопать.

— Неплохо, — делаю вид, что не впечатлён до глубины души.

— Посмотрим, что ты скажешь к концу лета. — Каменский тянется за бокалом и поднимает его

над столом. — Предлагаю за это и выпить. За лето!

— И за новые открытия, что нас здесь ждут, — таинственно добавляет Ева.

Поддерживаю их, чокаясь бокалом воды с лимоном.

Отпив, мы наблюдаем, как артисты поднимаются и кланяются. Затем солистка срывает повязку с

глаз — и зал взрывается аплодисментами с новой силой. Я не отвожу взгляда, и она, будто

чувствуя это, смотрит прямо в нашу сторону.

— А что за легенда? — уточняю, не отрываясь от незнакомки, которая даже сейчас, стоя в

полном свете прожекторов, умудряется казаться существом из другого мира — слишком уверенной,

слишком неуловимой, чтобы быть просто танцовщицей.

— Говорят, этот остров образовался из-за человеческой слепоты…

— Красиво, но туманно, — скептически бросаю я, провоцируя Еву дать мне больше контекста.

Глеб поднимает руку, подзывая официантку.

— Девушка, можно нам три ваших фирменных «Белых камня»? Два классических и один

безалкогольный.

— Конечно, бармен сейчас подойдёт. — официантка довольно кивает и убегает к бару передать

заказ.

— Ты рассказываешь. — с довольным видом поворачивается мой друг к Еве.

— Что рассказывает? — не понимаю я.

— Всё узнаешь, не торопись.

К столику подходит Тая — девушка, делающая лучшую в мире содовую. На её лице лёгкая, почти

заговорщическая улыбка.

— Приветствую вас. Готовы услышать историю?

— Тая, я расскажу, ты нам главное — подожги всё в нужный момент. — просит Ева.

— С удовольствием.

Барменша выставляет три стакана, закидывает в каждый лёд — неспешно, словно совершая

какой-то ритуал, — и начинает переливать янтарную жидкость в шейкер. Под мерный, ровный

голос Евы движения Таи обретают почти церемониальную точность.

— Считается, что много лет назад, ещё до появления князей и царей, здесь жило одно

поселение. И практиковало оно детоубийство.

— Так это местная страшилка? — вставляю я с легкой усмешкой.

— Почти. Не перебивай — мне нужно погрузить тебя в нужную атмосферу.

Тая тихо хихикает и приступает к наполнению бокалов: янтарная волна медленно поднимается по

стенкам стекла, оседает и успокаивается — тёмная, почти непрозрачная у дна.

— Так вот, у одной женщины родилась слепая девочка по имени Веда. И вместо того чтобы

отдать ребёнка на суд старейшин — которые, без сомнений, приговорили бы её как дитя с

недугом — мать отнесла дочь к охотникам, скрывавшимся в лесах неподалёку от поселения.

Попросила вырастить её и обучить всему, что умеет зрячий.

— Уже интереснее, — говорю я, наблюдая, как барменша аккуратно выкладывает поверх каждого

бокала воздушную белую пену.

— Прошло несколько лет. Девочка выросла и стала лучшим воином, какого эти земли когда-либо

видывали.

— «Видывали»? Ты что, репетировала в стиле славянского фэнтези?

— Господи, вы замолчите наконец? Не перебивайте — Тая и так тянет с приготовлением из

последних сил! — возмущается Ева.

Глеб укоризненно толкает меня в плечо, и я как школьник-непоседа, поднимаю руки вверх

демонстрируя свое повиновение.

— На чём я остановилась?

— Девочка выросла, — напоминает Каменский.

— Точно. В общем, она была слепа от рождения, но, как известно, если один орган чувств

угасает, остальные вспыхивают вдвойне. Она чувствовала нападающего за несколько метров,

дралась как зверь, читала пространство кожей. Одним словом — амазонка на русских землях.

— И вот она решила вернуться в родное поселение, — подхватывает Тая. — Пришла со своей

армией, но с миром. Хотела обнять мать и положить конец варварской традиции — раз и

навсегда.

— Веда выросла с добром в сердце, поэтому поверила старейшине. Пришла одна — без бойцов и

оружия. Просто на разговор. — добавляет Ева.

— А они её отравили? — уже предвкушая, какую-то трагедию, спрашиваю я.

— Хуже. Обманули, связали и приговорили к костру как ведьму. Решили, что её способности —

это чёрная магия.

— Девушку обложили белым камнем, — Тая неспешно рассыпает вокруг каждого бокала мелкую

белую крошку.

— Считалось, что он усиливает огонь и помогает изгонять нечисть, — поясняет Ева.

— И… — Тая берёт в руки три тонких фитиля, каждый из которых тянется к одному из наших

бокалов, достаёт зажигалку и чуть понижает голос: — Подожгли девушку.

Фитили мгновенно зажигаются — россыпь искр стремительно добегает до стекла, и по краю

каждого бокала вспыхивает ровное огненное кольцо.

— Вот только белый камень оберегает тех, у кого чистое сердце, поэтому огонь обратился

против тех, кто его разжёг, перекинулся на поселение и начал сжигать людей, допустивших

убийство детей.

— Небесная кара?

— Это ещё не всё, — Ева выдерживает паузу. — Девушка услышала голос матери. Та горела в

огне и молила о пощаде.

— Она раскачала столб, к которому была привязана… и бросилась в море.

Тая щёлкает пальцами — и огонь на всех трёх бокалах гаснет одновременно, словно его и не

было.

— И пламя тут же прекратилось, — произносит она едва слышно, наслаждаясь своим фокусом.

— Выжившие отказались от своих традиций. А место, откуда прыгнула Веда, выложили белым

камнем и сделали алтарём.

— Поэтому он называется «Белый камень»?

— Именно! — Ева сбрасывает маску таинственной рассказчицы и поднимает бокал. — Слепая

девушка заставила людей увидеть нечто по-настоящему важное.

Веда никогда не видела мира — ни лиц, ни огня, ни лезвий, летящих в темноте. Но именно она

разглядела то, что остальные предпочитали не замечать: жестокость, спрятанную за традицией,