Страница 6 из 61
Она шла откуда-то издалека, снизу или сверху — акустика в каменных стенах была обманчивой. Сначала это были отдельные, робкие ноты, словно кто-то осторожно пробовал клавиши. Потом они сложились в мелодию. Нежную, печальную, невероятно сложную. Это была фортепианная пьеса, исполненная с такой виртуозностью и такой глубокой, пронзительной грустью, что у Элис перехватило дыхание. Музыка лилась по коридорам, просачивалась сквозь щели в двери, обволакивала холодную комнату. В ней была вся тоска этого дома, всё его одиночество, вся его запертая в камне красота.
Элис встала с кровати, накинула на плечи плед и прильнула ухом к холодной деревянной двери. Музыка стала чуть громче. Она была живой, дышащей. Играл ли это граф? Это должно быть он. Людвиг вряд ли был способен на такое. Но человек, который диктовал правила о запрете мажорных мелодий по вторникам.. как он мог создавать такую красоту?
Она простояла так, не двигаясь, пока последние ноты не растворились в тишине, оставив после себя звенящую, болезненную пустоту. Внезапно музыка оборвалась на середине фразы, с резким, диссонирующим аккордом, будто крышка рояля с грохотом захлопнулась.
Затем — тишина. Ещё более гнетущая, чем прежде.
Элис медленно вернулась в кровать. Её сердце билось часто-часто. Она думала о графе. О его бледных руках на клавишах. О его одиноком голосе, который диктовал абсурдные правила в зелёной гостиной. Кто он был на самом деле? Обидчивый призрак? Сумасшедший отшельник? Или просто очень, очень одинокий человек, окруживший себя ритуалами и запретами, чтобы как-то заполнить пустоту трёхсот лет?
Засыпая, она уже почти не боялась скрипов и шёпотов. В её ушах всё ещё звучала та мелодия. И вместе с ней пришла новая мысль — упрямая, как она сама. Если этот человек может создавать такую музыку, в нём должно быть что-то большее, чем язвительность и набор безумных правил. И она, Элис Хоторн, горничная с правом на воскресные булочки, возможно, как-нибудь сможет до этого «чего-то» докопаться.
Где-то на другом конце поместья, в тёмной, запертой музыкальной гостиной, Адриан фон Лер сидел перед закрытым роялем, положив лоб на гладкую, прохладную крышку. Его пальцы слегка подрагивали. Он играл. Впервые за много месяцев он позволил себе сыграть что-то настоящее, а не просто бессмысленные гаммы, чтобы проверить, не разучились ли его руки. И он почувствовал, как что-то внутри, давно замёрзшее, дрогнуло и дало болезненную трещину. Это было опасно. Очень опасно.
Он резко поднял голову и уставился в темноту.
— Глупость, — прошептал он хрипло. — Чистейшая, бесполезная глупость.
Но в тишине комнаты, ещё полной отзвуками музыки, эти слова прозвучали неубедительно даже для него самого.