Узник проклятого замка

Он тяжело дышал, его грудь вздымалась. В его крике была не только злость, но и чудовищный, всепоглощающий страх.

— Или, может, ты думаешь, всё будет как в сказке? Проклятие падёт, я обрету тень, и мы заживём долго и счастливо? Я стану.. каким? Мужем? Отцом? Я, чьё тело помнит Людовика XIV, а душа застряла в эпохе, когда ещё не было паровозов? Это кошмар! Это не освобождение, это изгнание из единственного дома, который у меня остался!

Он отвернулся, схватился за каминную полку, будто ища опоры. Его плечи тряслись.

— Этот дневник.. это ерунда. Бред разбитого сердца, облечённый в мистические термины. Не стоит бумаги, на которой написан. И твои домыслы.. они просто смешны. Я не «боюсь» быть спасённым. Меня невозможно спасти. Потому что спасать нечего. Тень, что я стал, — это и есть я. Окончательно и бесповоротно. И никакая любовь, слепая или зрячая, не сможет превратить тень обратно в человека.

Он обернулся к ней. На его лице снова была та самая, знакомая, ледяная маска цинизма и отстранённости. Но теперь она выглядела хрупкой, как тонкий лёд над бездной.

— Теперь, мисс Хоторн, вы удовлетворили своё любопытство? Раскопали грязное бельё прошлого, нашли «объяснение»? Поздравляю. Надеюсь, это принесло вам утешение. А теперь.. — он сделал резкий жест рукой в сторону двери, — убирайтесь. Из библиотеки. Из моего взгляд. Я устал от этого спектакля. От твоих попыток натянуть ярлык «исправимой трагедии» на то, что является просто.. вечной, скучной, неизменной реальностью. Убирайтесь.

Элис сидела, ошеломлённая, сжав в руках дневник. Его слова били больнее, чем во время их прошлой ссоры. Потому что сейчас она понимала, откуда они шли. Из самого глубокого, самого тёмного страха. Он был как дикое животное, которое, просидев всю жизнь в клетке, боится выйти на волю, даже если дверь открыта.

Она медленно встала. Слёз не было. Была только леденящая пустота и понимание. Она нашла ключ. Но замок боялся открыться.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Я уйду.

Она повернулась и вышла из библиотеки, плотно закрыв за собой дверь. Не для него. Для себя. Чтобы не видеть, как он стоит там, посреди комнаты, разбитый и гордый, защищая свою тюрьму как последнее, что у него осталось.

Элис не пошла в свою комнату. Она спустилась в кухню, где Людвиг молча чистил картошку. Он посмотрел на её лицо, на дневник в её руках, и ничего не спросил. Просто пододвинул стул.

— Он испугался, — констатировал Элис, садясь. Не как вопрос.

— Естественно, — ответил Людвиг, продолжая чистить. — Он боится этого больше, чем самой вечности в этих стенах. Вечность знакома. А что будет после.. неизвестность. А неизвестность для того, кто знал каждый камень в этом доме триста лет, — самое страшное, что может быть.

— Что мне делать? — прошептала Элис, глядя на потухшую плиту.

— То же, что и всегда, — сказал Людвиг, откладывая нож. — Быть невыносимо земной. Быть сквозняком. Но теперь, возможно, не таким настойчивым. Дать ему время осознать, что ключ не только в ваших руках. Он и в его. И что дверь, возможно, открывается не наружу, а.. внутрь. В него самого. А это самое страшное путешествие.

Элис кивнула. Она положила дневник на кухонный стол. Ключ лежал на виду. Но сила была не в нём. Сила была в желании его повернуть. А он.. он предпочёл сделать вид, что ключа не существует. Что это просто кусок старого металла.

Она поднялась и пошла к выходу. На пороге обернулась.

— Людвиг?

— Да, мисс?

— Заварите ему чай. С мятой. И.. не говорите, что это я просила.

Людвиг почти улыбнулся.

— Считайте, что это моя собственная, деспотичная инициатива.

Элис вышла в сад. Вечерний воздух был холодным. Она подошла к оранжерее, к тому месту, где они целовались. Ничего не изменилось. Разбитые стёкла, запах гнили. И память о том скрипе ворот, который так и не стал свободой.

Она посмотрела на дом. В окне библиотеки светился огонь камина. Он был там. Со своей тенью, которая была не на полу, а внутри. И теперь ей предстояла самая трудная часть: не заставить его принять её любовь. А заставить его принять возможность быть любимым. Заставить его душу «согласиться быть увиденной» во всей её трёхвековой, испуганной, язвительной, прекрасной неприглядности. Это было куда сложнее, чем сражаться с паутиной или печь булочки. Это была битва со страхом, который стал частью его личности.

И она не знала, хватит ли у неё на это сил. Но отступать было уже некуда. Она слишком далеко зашла. И слишком много увидела. В его душе. И в своей собственной.