Страница 42 из 61
— Вам не следовало спускаться, — сказал он, не глядя. — Вы ещё шатаетесь, как новорождённый оленёнок. И выглядите ужасно.
— Спасибо, — сухо ответила Элис, опускаясь в кресло напротив. Тепло от огня было благословением. — Я уже достаточно пролежала.
— Да. Слишком достаточно, — пробормотал он. — Дом.. притих.
Они сидели молча, слушая треск поленьев. Элис смотрела на его профиль, освещённый огнём. Он выглядел уставшим, но не так опустошённо, как после их ссоры.
— Спасибо, — сказала она снова, на этот раз тихо. — За чтение. И за.. похлёбку.
Он поморщился, как от боли.
— Не стоит благодарности. Это было эгоистично. Я не мог вынести мысли, что ещё один человек.. исчезнет здесь из-за чего-то столь банального, как лихорадка. После всего. Это было бы.. нелепо.
— Всё равно спасибо.
Он вздохнул, долгим, усталым выдохом, и наконец повернулся к ней. Его янтарные глаза в отблесках пламени казались почти тёплыми.
— Вы знаете, — начал он медленно, подбирая слова, будто они были острыми осколками, — за эти триста лет я привык к определённому.. звуковому фону. Скрип половиц. Шёпот портретов. Вой ветра. Даже к стонам этого дома. Это был мой саундтрек. А потом появились вы.
Он сделал паузу, глядя на неё так пристально, что у неё перехватило дыхание.
— Сначала это был просто шум. Назойливый, раздражающий. Скрип вашей швабры. Ваш смех в бальном зале. Ваше напевание на кухне. Ваши вопросы. Ваши.. булочки, которые пахли жизнью, которой здесь не было. Вы были как сквозняк — неожиданный, холодный, нарушающий весь установленный порядок вещей. Невыносимый сквозняк.
Он замолчал, и в тишине было слышно только биение её сердца.
— А потом вы заболели, — продолжил он, и его голос стал ещё тише. — И этот сквозняк прекратился. И я обнаружил, что.. привык к нему. Что старый саундтрек из скрипов и стонов стал невыносимо.. пустым. Тихим. Мёртвым.
Он посмотрел прямо на неё, и в его взгляде не было ни сарказма, ни защиты. Была только голая, ужасающая правда.
— Вы стали самым мучительным сквозняком в этом доме, Элис Хоторн. Сквозняком, без которого теперь слишком тихо.
Он не сказал «простите». Не сказал «я был неправ». Он не сказал «я..». Он сказал это. И это было больше, чем любое признание в любви или раскаянии. Это было признание её существования как части его мира. Не как спасительницы, не как горничной, а как явления, которое изменило саму атмосферу его тюрьмы. Которое стало необходимым. Как воздух. Как боль от свежего воздуха для человека, долго сидевшего в душной комнате.
Элис сидела, не двигаясь, чувствуя, как эти слова проникают в неё, согревая сильнее любого камина. Слёзы снова навернулись на глаза, но на этот раз они были тихими и светлыми.
— Значит, — прошептала она, — я могу остаться? В качестве сквозняка?
Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки — усталой, печальной, но настоящей.
— Похоже, вы уже встроились в систему. И, кажется, вывели из строя старую проводку. Так что да. Останьтесь. Пока.. пока не надоест быть сквозняком. Или пока я не привыкну к тишине снова. На что, должен вас предупредить, у меня есть вечность.
Он встал, поправил поленья в камине кочергой и, не глядя на неё, произнёс:
— А теперь идите спать. Вы всё ещё выглядите, как призрак, который забыл, как быть призраком. И завтра.. если будете в силах, можете попробовать испечь те самые булочки. Те, с корицей. Только.. не говорите Людвигу, что я просил. Он начнёт строить теории.
И он вышел, оставив её одну у огня, с сердцем, полным такой странной, болезненной и прекрасной теплоты, что она, казалось, могла растопить лёд всего Вальдграфа. Он назвал её по имени. И признал, что она изменила звук его мира. Для человека, который продал свою тень и был прикован к камням, это было, возможно, самым большим признанием, на которое он был способен. И для Элис этого было более чем достаточно.