Узник проклятого замка

Глава 18

Дни после ссоры тянулись, как густой, холодный сироп. Элис и Адриан существовали в одном пространстве, но разделённые невидимой, хрупкой стеной из невысказанных извинений и обоюдной ранимости. Рисунок мыши, который она бережно хранила, был единственным мостиком. Она не знала, как его перейти.

На физическом уровне последствия не заставили себя ждать. Напряжение, сырость, которую не могли победить даже растопленные камины, и душевная усталость сделали своё дело. Сначала это было просто першение в горле и ломота в костях, на которые Элис не обратила внимания, продолжая работу. Но к вечеру третьего дня после ссоры её бросило в жар, а кашель стал глухим и мучительным. Она пыталась скрыть это, но когда Людвиг принёс ужин, он взглянул на её раскрасневшееся лицо и мутные глаза и без слов унёс поднос обратно, вернувшись через полчаса с кружкой какого-то горького, дымного чая.

— В постель, — приказал он, и в его голосе была сталь. — Сейчас же. Или я позову мастера, и он прикажет вам силой. А он сейчас в таком настроении, что может приказать привязать вас к кровати, лишь бы вы не разнесли заразу по всему дому.

Сил спорить у Элис не было. Она покорно поплелась в свою комнату, дрожа от озноба, и свалилась на кровать, не раздеваясь. Мир поплыл, закружился. Жар нарастал, и в бреду ей мерещились обрывки: крики у ворот, лицо графа, искажённое болью, запах корицы, смешанный с запахом лекарств, и далёкий, печальный звук лопнувшей струны.

Она не знала, сколько прошло времени, когда проснулась от приступа кашля, который сотрясал всё её тело. В комнате было темно, но горела свеча. И в кресле у её кровати, неестественно прямой и бледный в полумраке, сидел он.

Адриан. Не в халате, а в том самом сюртуке, будто собрался куда-то, но так и остался. В руках у него была книга, но он не читал. Он просто смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых читался неподдельный, животный ужас.

Услышав её кашель, он вздрогнул, словно его ударили.

— Воды, — прошептала Элис, её голос был хриплым и чужим.

Он вскочил, опрокинув кресло, схватил кувшин и налил воды в стакан. Его руки дрожали так, что вода расплёскивалась. Он поднёс стакан к её губам, поддерживая её голову. Вода была прохладной и невероятно вкусной.

— Людвиг.. — начала она.

— Людвиг спит. Или делает вид. Неважно, — отрезал он, его голос был резким, но без привычной язвительности. В нём была паника. — Вы.. вы горите.

— Это пройдёт, — пробормотала она, снова закрывая глаза.

— Нет, не пройдёт! — его шёпот был почти криком. — Здесь ничего не «проходит»! Здесь всё застревает, гниёт, остаётся! Вы не можете.. — он запнулся, сглотнув. — Вы не можете заболеть. Здесь.

Последние два слова прозвучали как признание в беспомощности. Он, вечный пленник, столкнулся с чем-то, что было вне его контроля, вне его проклятия. Со смертной, хрупкой человеческой болезнью.

Он сел обратно на краешек стула, который поставил, и взял книгу. Открыл наугад.

— Я буду читать, — объявил он, как будто это была военная стратегия. — Чтобы.. чтобы не слышать ваш кашель. Он раздражает. И чтобы вы не бредили ерундой. Итак..

Он начал читать. Это был сухой, научный трактат о миграции птиц. Он читал монотонно, быстро, иногда запинаясь на латинских названиях. Но он читал. И его голос, обычно такой язвительный или ледяной, сейчас был просто.. присутствующим. Якорем в море жара и бреда. Элис то проваливалась в забытьё, то просыпалась от нового приступа кашля, и каждый раз его голос тут же возобновлялся, как будто он не прекращал читать всё это время.

Под утро, когда жар немного спал, а она впала в тревожный, но уже не бредовый сон, он исчез. Она открыла глаза на звук осторожно закрывающейся двери.

Через час дверь снова открылась. Вошёл Людвиг с подносом, а за ним.. Адриан. Он держал в руках миску, из которой валил пар. Он поставил её на тумбочку рядом с кроватью с таким видом, будто размещал бомбу.

— Это куриная похлёбка, — сказал он, не глядя на неё. — Людвиг утверждает, что она.. полезна в таких случаях. Хотя я сильно сомневаюсь. Пахнет отчаянием и плохо очищенной курицей.

Людвиг, стоявший в дверях, покачал головой с выражением человека, наблюдающего за святотатством.

— Мастер лично.. участвовал в приготовлении, — произнёс он, и в его голосе звучало нечто среднее между гордостью и ужасом.

Адриан поморщился.

— Я «участвовал» в том смысле, что помешивал, пока Людвиг пытался спасти хоть что-то съедобное от моих.. кулинарных экспериментов. Ешьте. Или не ешьте. Мне всё равно. Но если вы умрёте от голода в дополнение к этой простуде, это будет чертовски нелепо.

Он повернулся и вышел, оставив её наедине с миской дымящейся жидкости. Похлёбка была.. ужасной. Пересоленной, с плавающими в ней странными, полупрозрачными кусочками, которые могли быть и луком, и чем-то ещё. Но она была обжигающе горячей. И в ней было что-то такое, от чего по её щекам снова потекли слёзы — не от болезни, а от чего-то другого. Он, граф Адриан фон Лер, который не мог выйти за ворота и не имел тени, стоял у плиты и пытался сварить ей суп. Потому что он боялся, что она умрёт.

Она съела всё, до последней ложки.

Болезнь отступила не сразу. Несколько дней Элис провела в постели, слабая, но уже в сознании. Адриан больше не сидел у её кровати всю ночь, но каждый вечер, ровно в восемь, появлялся с книгой и читал вслух час. Теперь он выбирал что-то менее наукообразное — старые путевые заметки, иногда даже стихи. Он всё так же делал вид, что делает это для своего спокойствия, но его голос стал тише, а паузы, когда она кашляла, — длиннее.

Людвиг превратился в тирана-сиделки, принося чаи, бульоны и сухари, и безжалостно выгоняя её из постели, когда считал, что она уже достаточно окрепла, чтобы сидеть у камина в её комнате.

Выздоровление шло медленно, и главным лекарством была тишина — не враждебная, а какая-то новая, бережная. Они не говорили о ссоре. Не говорили ни о чём важном. Он спрашивал, не холодно ли ей, она благодарила за суп (он морщился в ответ). Это было перемирие, заключённое на полях болезни.

Наконец, в один из дней, когда слабость почти отпустила, а в комнате было особенно холодно (дрова, видимо, опять заканчивались), Элис, накинув платок, решила спуститься в библиотеку — там всегда топили. Она ещё слабо держалась на ногах, и спуск по лестнице дался с трудом.

Он сидел в своём кресле у камина, но не читал. Просто смотрел на огонь. Услышав её шаги, он не обернулся, но его плечи напряглись.