Страница 38 из 61
— А потом.. случилась история с ведьмой, — продолжил он, всё ещё глядя на ноты. — И я стал тем, кто я есть. И эта комната.. я запер её. Не сразу. Сначала я приходил сюда, чтобы чувствовать её присутствие. Но потом.. потом её отсутствие стало слишком болезненным. А ещё позже я понял, что моё присутствие здесь оскверняет её память. Я — тень. А здесь должно оставаться солнце. Так появилась «Особая Тоска». Тоска не по дому, не по свободе. Тоска по ней. По свету, который она приносила с собой. Я запер эту тоску здесь, чтобы она не съела меня целиком. Чтобы хоть что-то в этом доме оставалось чистым, нетронутым моим проклятием.
Он повернулся к Элис. Его лицо на свету было бледным, но спокойным. В его глазах не было слёз. Была лишь глубокая, древняя печаль, с которой он сжился, как со старым шрамом.
— Вот и вся тайна Западного крыла. Никаких призраков. Только память о девушке, которая заслуживала лучшей судьбы. И брате, который оказался недостоин быть хранителем её памяти.
Элис стояла, не в силах вымолвить ни слова. Её переполняли чувства: огромное сострадание к нему, к этой потере, которая, видимо, и сделала его уязвимым для гордыни и последующей катастрофы. И понимание. Понимание, что «Особая Тоска» — это не абстракция. Это любовь. Запертая, как и всё остальное в его жизни.
Она подошла к книжной полке, взяла один из ботанических альбомов. На странице с изображением розы был детский, неуверенный почерк: «Адриану от Элизы. Чтобы ты помнил, что и у роз бывают шипы, но это не мешает им быть красивыми».
Она положила альбом на место и подошла к окну. Там, на подоконнике, в маленькой фарфоровой вазочке, стоял засохший, рассыпающийся от времени букетик полевых цветов.
— Она бы хотела, чтобы здесь были свежие цветы, — тихо сказала Элис.
Адриан вздрогнул, как от удара.
— Я.. не могу. Приносить сюда что-то извне.. это значит признать, что время идёт. А здесь время должно стоять.
— Но оно и так идёт, — сказала Элис, глядя на него. — Солнце движется по комнате. Пыль, хоть её и мало, всё равно оседает. Вы сами только что перелистнули страницы. Время не остановить. Даже здесь. Может, лучше наполнить его чем-то живым, что она любила? Чем засохшим памятником?
Он молчал, глядя на засохший букет. Потом кивнул, почти незаметно.
— Возможно, вы правы. Вы.. часто бываете правы в таких вещах. Невыносимо земных вещах.
Он вышел из комнаты, оставив дверь открытой. Элис последовала за ним. На пороге он обернулся, ещё раз бросив взгляд на залитую солнцем комнату, и тихо сказал:
— Спасибо. За то, что не убежали. И за бал. И за.. то, что заставили меня открыть эту дверь. Возможно, Тоске тоже нужно иногда проветриваться.
Они вернулись в основную часть дома, и он запер дверь на ключ, но на этот раз не с тем окончательным щелчком, а как-то более мягко, будто оставляя её приоткрытой в своём сознании.
Вечером того дня Элис, выйдя в ещё не полностью потемневший сад, собрала несколько первых, робких фиалок, пробивающихся у корней старой липы, и остролиста с ярко-красными ягодами. Она не стала отпирать дверь. Она просто поставила маленький, свежий букет на пол перед дверью в Западное крыло. Не для того, чтобы заменить старый. А как напоминание. Напоминание тому, кто внутри, и тому, кто снаружи, что жизнь, хоть и хрупкая, продолжается. Даже в тени проклятия. Даже в комнате застывшего солнца.
На следующее утро букета на полу не было. А на подоконнике в комнате Элизы, если заглянуть в замочную скважину (что Элис, конечно, не сделала), в той самой фарфоровой вазочке стояли свежие фиалки, а засохший букет исчез. И Особая Тоска, казалось, вздохнула чуть тише, а в своём запахе приобрела лёгкий, весенний оттенок.