Страница 19 из 61
Но затем его рука снова потянулась к блюдцу. Он взял вторую булочку. Съел её быстрее, почти незаметно. Потом третью. Он делал это с видом человека, выполняющего неприятную, но необходимую работу. Но он ел.
Овсяную лепёшку он игнорировал. Видимо, она была для него слишком явным, слишком грубым вторжением. Булочки же были маленькими, почти невинными. Их можно было съесть, не теряя лица.
Он доел последнюю булочку на блюдце и выпил глоток кофе. Потом его взгляд упал на пустое блюдце, затем поднялся на Элис.
— И это всё? — спросил он.
— Всё.. что? — не поняла она.
— Булочки. Это всё, что вы испекли?
Элис, ошеломлённая, кивнула.
— Да, сэр. На этом противне.
Граф вздохнул, как человек, которого вынуждают к нелепой просьбе.
— В следующий раз, — произнёс он, отводя взгляд к окну, как будто слова адресовал шторме, — пеките больше. Весь противень. Эта.. порция была явно недостаточной для полноценной инспекции. Я не могу вынести обоснованное суждение на основе столь скудного образца. Это ненаучно.
И, повернувшись к бумагам, он дал понять, что аудиенция окончена.
Элис, едва сдерживая улыбку, подхватила поднос и вышла. За дверью она прислонилась к стене, чувствуя, как её колени дрожат от смеха и облегчения. Он потребовал весь противень! Под маской высокомерного недовольства он просто попросил добавки.
Вернувшись на кухню, Элис обнаружила, что овсяные лепёшки исчезли. На столе лежала пустая тарелка, вымытая до блеска. Людвиг стоял у раковины и с необычайной тщательностью вытирал уже сухую сковороду.
— Мастер.. оценил ваше предложение? — спросил он, не глядя на неё.
— Потребовал весь противень в следующий раз, — с торжеством сообщила Элис.
Людвиг кивнул, как будто это было вполне ожидаемо.
— Значит, сносные булочки. Что касается лепёшек.. они были приемлемы. В качестве одноразового эксперимента.
Но Элис видела, что тарелка была чистой. И Людвиг не стал отнекиваться. Это была маленькая победа. На двух фронтах.
В тот день работа шла легче. Убирая очередную комнату, Элис уже планировала следующее кулинарное наступление. Нельзя было давить. Нужны были малые, но регулярные уступки со стороны графа. Если булочки с мёдом прошли, может, попробовать что-то с яблоками? Если она найдёт в саду хоть какие-то дикие яблоки.. Или суп. Простой овощной суп. Что-то жидкое, тёплое, что нельзя съесть незаметно, но что могло бы согреть изнутри.
Она думала о нём. Не как о загадочном проклятом графе, а как о человеке, который десять лет (или сто?) ел сухари и пил чёрный кофе. О человеке, чьи вкусовые рецепторы, вероятно, атрофировались, а желудок сжался до размеров грецкого ореха. Её миссия из абстрактного «расколдовать» превращалась во что-то более конкретное и земное: накормить. Отогреть. Шаг за шагом, булочка за булочкой.
Вечером, когда Элис вернулась в свою комнату, она обнаружила на комоде неожиданный предмет. Не поднос с ужином, а небольшую, старую книгу в кожаном переплёте, потёртом по краям. На ней не было названия. Она открыла её. Это была кулинарная книга. Рукописная. Чей-то аккуратный, изящный почерк выводил рецепты: «Похлёбка охотничья с лесными кореньями», «Пирог с ревенем и имбирём», «Пряники тёмные на патоке». На полях были пометки: «Людвигу не нравится имбирь», «Для Адриана — вдвое меньше сахара», «Элиза обожает эти пряники».
Сердце Элис замерло. Элиза. Сестра. Книга была семейной. Старой. Очень старой. Кто-то оставил её здесь. Для неё.
Она перелистала страницы. На одном из рецептов, «Булочки с корицей на закваске», чья-то рука, более поздняя, уверенная и чуть резкая, вывела на полях: «Слишком сладко. Но аромат приемлем».
Это был его почерк. Она видела его в списке правил. Он оставил ей эту книгу. Без единого слова. Без объяснений. Это был ответ. Молчаливый, завуалированный, но ответ. Он не просто принял её булочки. Он дал ей инструмент. Разрешение. Больше того — он поделился с ней кусочком своего прошлого, своей семьи.
Она прижала книгу к груди, чувствуя, как по щекам катятся тёплые, необъяснимые слёзы. Это была не победа. Это было начало диалога. Молчаливого, странного, но диалога. Он не говорил «спасибо». Он не говорил «мне понравилось». Он просто оставил дверь приоткрытой.
Теперь она знала, что будет готовить завтра. Не просто булочки. Что-то из этой книги. Что-то, что когда-то готовили в этом доме для живых людей. Что-то, что пахло не просто едой, а памятью.
В кабинете граф сидел у камина, глядя на огонь. Он не читал. Просто сидел. В комнате пахло кофе и.. да, всё ещё слабым, призрачным шлейфом мёда и корицы. Он сжал и разжал кулак. Глупость. Чистейшая, непростительная глупость — отдавать ей эту книгу. Но когда он увидел её поднос, эти нелепые, тёплые булочки, сделанные с таким упрямым старанием.. он вспомнил. Вспомнил запах кухни, когда его мать что-то пекла. Вспомнил сестру, воровавшую ещё горячее тесто. Вспомнил себя, маленького, сидящего на кухонном столе и наблюдающего за волшебством.
Он не мог сказать ей слова. Слова были опасны. Они могли быть неправильно истолкованы. Они могли дать надежду. Ей или.. ему самому. Но книга.. книга была нейтральным объектом. Историческим артефактом. Пусть изучает, если ей так интересна старая кулинария. Никакого подтекста.
Он глубоко вздохнул, и этот вздох перешёл в тихий, почти неслышный стон. Особая Тоска в Западном крыле, казалось, вторила ему, посылая через камень дома слабую, дрожащую вибрацию. Он продал свою тень, чтобы спасти то, что было дороже. Но что толку, если даже запах булочки с мёдом может ранить сильнее, чем любое воспоминание о той сделке?