Страница 55 из 65
Лагода сама не своя была. Ее так и знобило. К снеди не притронулась, хоть и голодна к тому времени была. Кусок в горло не лез. Все также кутаясь в охабень, Лада присела у раскидистой ракиты, прислонившись к ней спиной.
Так и застал ее Гордей Милорадович. Он протянул ей баклагу с водой и стал разводить костер.
Молчание князя душило Лагоду, она не смело, почти прошептав, обескуражила его:
— Вернешь отцу?
— Не для того мы клятвами обменивались у алтаря, чтоб при первой же горести, смалодушничать, бесам дать править нашеми судьбами. Ить одна она у нас теперь на двоих.
Каждое слово мужа Лагода с упоением слушала, казалось, должно ей успокоиться, да в сторону её он так и не глянул ни разу. Противна она ему. А разве может и быть по-другому? Тихон верно говорил: «Милорадович чести своей не уронит! Иным обласканною взад не примет! Меньшухой разве что оставит, как в старину…» Да ведь не знает Гордей! Верна она ему, верна! Да хоть и кричи, не поверит ведь!
— Меньшухой быть мне в доме твоем? — все не унималась Ладка.
Гордей невольно, а все ж кольнул отповедью:
— Коль обряду языческому верна была, такой доли б не миновала, должно быть. Отчего вопрошаешь эдак? Будто муж я мил. Словно маета одолела? Прощались, хладна была. Казалось, радовалась моему отъезду…
— Виновата я, князь, пред тобою… — хотела было оправдаться Лагодка и признаться, что сдалось её сердечко в день прощанья, только запоздало оно — отбыл муж уж. А тут татьбою суждено было стать…
Да Гордей не дослушал, своё домыслил. Завёлся и вторить:
— Виновата… Мне неотёсанность Тихона-мужика отныне благодарствовать, что в объятья мужа теперь тебя загоняет⁈
Тут он намеренно прошелся взглядом по верху ее рваного платья. Не укрыться Тихону от расплаты, его лазутчики найдут его, где бы то ни было, отдан уж приказ чрез провожатого в стожку!
Лагода съежилась, руки на груди скрестила.
— Ты в праве гневаться! Я не ропщу… Ты честен был со мною с первой встречи. Я заслужила недоверие твоё, князь! Но только не презренье…
В её голосе звучала мольба. Вот-вот её голос дрогнет, и он услышет тихий плач. И тогда он пропал! Гнев, коим Тихон распалил князя, был для него единой преградой, дабы не прижать жену к груди, словно утопающий за соломинку хватался он за него. Да токмо и та соломинка готова была рассыпаться в прах. Да пуще страшил норов Лагоды Светозаровны, ведь запал он ей в душу, знает сам про то, да все одно к себе до ныне не волила подпускать. Бросалась словами злоречивыми, горячными: «Берегись, Гордей Милорадович! Знай! Поквитаюсь с тобою! Жизнь немила со мною будет!», «Помни, Гордей Милорадович, я обещала тебе у реки жизнь несносную!».
Гордей выдохнул мягко:
— Сядь ближе к огню.
Он похлопал ладонью по земле рядом с собой, приглашая. Лагода замерла на мгновение, будто всё ещё сомневаясь, но потом в глазах её мелькнул тот самый огонёк, который Гордей так редко видел и так часто ловил себя на мысли, что хочет видеть снова. И она улыбнулась. Искренне, лучезарно, без тени прежней настороженности или гордости. В этой улыбке не было ни вызова, ни страха — только тихое, робкое доверие, которое она наконец-то позволила себе.
Она опустилась на указанное место, и в тот же миг ощутила жар не только костра, но и его объятий — будто братских, убаюкивающих, таких тёплых, что у неё перехватило дыхание. Гордей обнял её, не спрашивая позволения, и она не отстранилась, а напротив — прильнула к нему, словно искала защиты от всех бурь, что обрушились на её долю.
Теперь никому не хотелось нарушать тишины, вопрошать и отповедью ранить. Пусть царит перемирие! Пусть хотя бы эта ночь будет мирной. И время сжалилось — замедлило свой ход до зари, словно понимая, что эти двое заслужили хотя бы несколько часов покоя.