Страница 47 из 65
— За меня решать удумал⁈ Ведь дала я тебе ответ, еще в Доброграде! Не мил ты мне, Тихон! Люблю я тебя, как брата… НЕПУТЁВОГО, но никак иначе!
— Молчи… бездушная! Не кради силы последние! Изменишь ты ко мне чувствия[5] свои, ведаю про то! Мне СИЕ ненаглядовского волхва дочь напророчила в канун Купала!
— Марьяна, стало быть⁈ — призадумалась Лада, не ведая про былую связь мужа с вдовицей-красавицей, да о её проказах на Купала. Призадумалась, ибо веровала, как истая язычница, пророчествам волхвов.
— Она самая!
Осерчала невольно Лагодка, то ли на упрямство Тихона, то ли на изменчивость воли Богов… А слов боле не роняла у берега.
Думала она о том, как не постоянна воля Богов инде. Да ведь дня не прошло, как Лагода сердце своё отдала! Отдала, кто бы мог подумать, обидчику ея — Гордею Милорадовичу — мужу законному! Отдала, как ей казалось, безвозвратно, прощая вину и за содеянное у реки, и за любую ину, коей доведётся статься. А может, Весёла была права: давно она сердце-то отдала, как только впервой увидела князя в малиннике доброградовском? Да всё страшилась чувств своих… неизведанных, жгучих, неистовых! Посему и вела себя строптиво, норовисто, упрямство выказывая где надобно и ненадобно…
КАК ЖЕ ТЕПЕРИЧА СМОЖЕТ ОНА ПОЛЮБИТЬ ТИХОНА? Быть этого не может!!! Ведь куда не вскинет взор Лагодка, всюду мерещится Гордей Милорадович! Плечист, дюж, речист, ликом ладный, как никто иной!
Вот и сейчас кинула она взор на покосившийся набекрень охотничий сруб в лесной сторонке, а в проёме двери, сложа крест-накрест руки, муженёк стоял, улыбкой чарующей одаривая…
Лагода головою встряхнула — и нет видения чýдного!
Лишь обветшалая избёнка пред глазами покоится, людом забытая, с соломенной завалиной под самую дерновую крышу. Стоит она, прислонившаяся одной стеной к груде торфяной, другой — к дровне, полуразваленной.
Заглянула Лагода внутрь строения, а там, как оказалось, заранее были уготованы поводырем, ныне покойным, запасы брашна да воды в бочонках. Имелась в избёнке какая-никакая и утварь: ендовы, плошки, ложки деревянные, кувшин да котелок глиняные, замызганная кадушка, пара вёдер.
Печь мазанка с полатей, грубосколоченный стол, лавка вдоль стола и широченная, да больно низкая лежанка, волчьими да медвежьими шкурами застланная, — вот и всё убранство избы тебе. Разве что ухват у шестка печного не сразу бросился в глаза да самострелы[6] , запылённые, с тетивой и без, по стене развешанные у входа.
Тяжко вздохнула Лагода и втянула измождённого, но всё еще стоящего на ногах, Тихона в сруб, стянула с него седельную сумку с неким добром, с ладьи прихваченным, на лежанку примостила хворого. Шкуркой волчьей прикрыла яго и кинулась печь разжигать да пожарче растапливать. Час раною заняться, от стрелы наконец избавить Тишаню, дурью голову.
Покуда в топке разгорались щепки, из опечья выхваченные, Лагода выбегла к поленнице за охапкой дров. Воротилась с ношею, подкинула поленьев и бросилась стремглав жажду утолять и свою, и Тихона. В ендову плеснула воды, сперва хворого напоила, засим сама испила изрядно водицы. Силы вроде как и прибавились.
— Тихон, где ж воды мне брать, коль закончиться⁈ — перепужалась Лагода внезапу. В забытьё впадёт и что ей делать тогда?
— Отсюда, помню я, не далече ключ хоронится… — еле ворочал языком Тихон. — В сторону восхода идти надобно, с две дюжины саженей, тропкой наторенной. Безоружною не ходи… да ходи засветло… Я вот маленько отойду, сам…
— Маленько отойду!.. Лежи, остолопина! Крови-то вытекло, поди, с ведро! Наберёшься ли сил в таком разе⁈ Ведь я невсесильная, готовых снадобий не имею о сю пору. Насилу доплелись к схрону твоему! Времени потеряно донельзя множенько… За что наказываешь меня так⁈ А коль помрёшь? Как выбраться мне отсель? Скажи на милость⁈ — серчала Лагода и невольно всхлипнула.
— Не помру! Покуда пророчеству не сбыться…
— Ах!.. Ты всё о своём, Тихон! А как же я⁈ Моя воля⁈ Супротив неё пойдешь⁈
— Пойду, Лагода! Чернобогу служить стану, а моей будешь! Вот ведь рок твой! Выбирай, пока не поздно, спасать меня, а ль дать сгинуть в Нави безвозвратно! Да спасёшься ли сама в таком разе?.. А в Яви оставишь — полюбишь! Веруя я! Все для этого содею! Дай только сил, лю́бая…
Не сдержалась Лагода ниц припала грудью на край лежанки и рыдать. За что ж ей такое лихо⁈ Неужель кара за то, что не сразу признала суженного в Гордее Милорадовиче⁈ Он ведь с самого начала не хоронил от неё своего сердца! Признал, приглянулась она ему, с тех самых пор, как впервой свиделись в Доброграде родимом… Теперь-то что ж рыдать?
— Не плачь, Лагода, не плачь… Не рви душу! Неужто одной ночкой брачною… и околдовал Милорадович, растреклятый! — Тихон, словно зарычал, ярость наполнила его свежими силами. — Я ведь всего нá день опоздал, Лагода… — и снова рык его протяжный завис эхом тошным в избе. — Кабы знал…
— Уймись, Тихон! Коль жизнь ещё мила! Оставь князя, не поминай лихом!
И подхватилась Лагодка, ровно страшась, что Тихон и дале проклёны сыпать станет на голову мужу лю́бому. А ежели настигнут проклёны сии Гордеюшку на поле ратном⁈
— Воду кипятить стану! Стрелу вырезать час да штопать рану твою. Вот тогда и рычи, сколь душе угодно!
[1] НАВЬ , -и, ж. «Явь, правь и навь» — трёхчастное деление мира в славянском неоязычестве (родноверии) . Несмотря на общепризнанность и популярность, триада не имеет единой для всей неоязыческой среды трактовки. В наиболее распространённом понимании — «три стороны бытия» или «три мира славянского мифологического миропонимания». «Правь» — мир светлых богов, божественный закон. «Навь» — обитель тёмных божеств, подземный мир , не только загробный мир , но и альтернативная вселенная, существующая по другим законам. «Явь» — явный, земной мир, мир людей. Впервые эта триада упоминается в « Велесовой книге » (сочинении, заявленном как текст IX века, но признанным учёными фальсификацией XX века).[2] НАДЫСЬ. Устар . То же, что недавно, на днях .[3] СÓСЕЛЬНИК , -а́, м. Устар. Сосновый лес, сосняк.[4] БЛАЖНО́Й , — а́я , — о́е . Прост. Сумасбродный, взбалмошный, с причудами.[5] ЧУ́ВСТВИЕ , -я, ср. Устар. и прост. То же, что чувство .[6] САМОСТРЕ́Л1 , -а, м . 1. Старинное оружие — лук с прикладом для метания стрел и камней. (Первый арбалет).