Страница 23 из 65
— Стыдно мне, брат, доднесь не знать сией скорби… коли, лжедоносом тебя не смутили криводушные[11] ! — всё ещё не верил Гордей в эдакое лиходейство.
— А ты САМ И ПРОВЕРЬ! Мне донесёшь, кто криводушничать удумал злостно так! А коли ПРАВДА горькой окажется — секи иродов! ОБОРОНЯТЬ СЕВЕР — время настало! А там и Я за меч ухвачусь! Коня к северной заставе не одного загоню!
Прислуживать на ночь Лагоде Вышенега приказала юной Усладе, внебрачной дочери Огнеслава. Не стала Лада отказываться от её помощи, и наказ дала отвар принести из трав, что Оляна ей раздобыла загодя. Примочками из этого отвара Лагодка боль ноги своей израненной приглушила, да заразу всякую отогнала.
Услада обмолвилась, что с Яринкой столкнулась в стряпущей[12] , та спрашивала чай из мяты. Не спалось Веселине Светозаровне.
Лада встревожилась ещё пуще за сестру свою меньшую, приметила она неладное в Весёле уже во пиру. И тогда-то решила, как почивать отправятся, выведать у Веселинки, что смутило её дух завсегда задорный, живой.
Как отослала Лагода Усладу восвояси, отправилась пошептаться к Веселине, наконец пожелать ей сладких снов.
— Весёла, почему маешься, не спишь? Не хворать ли удумала?
Лада, всё также прихрамывая, прошлась по сестриной опочивальне. Встала у постели Весёлы и приложила ко лбу сестры тыльную сторону ладони. Жáра, вроде как, нет.
— Ладушка, я домой хочу воротиться! — всплакнула внезапу Веселина.
— Ш-ш-ш! Меня подбадривала дорогою сюда, сама — сырость разводить! — ласково отругала Ладка, отсылая Яринку разыскать успокаивающий настой из ромашки, да так, чтобы шуму средь хозяев не смела поднимать. Яринка кивнула головою и скрылась с глаз долой.
— Лада, прости мне моё слабодушие, но я не смогу выйти за Огнеслава! Боюсь я его!
— Дак КТО Ж тебя за него неволит идти? Поняла я ещё в Доброграде, приглянулся тебе Гордей…
— ДА Я ЕМУ НЕ ПРИГЛЯНУЛАСЬ! — в сердцах выпалила Весёла. — Что ж я каменная, узреть не могу, кто ему по нраву? Улыбается мне, спору нет, приветливо, а на тебя украдкой взгляды зачарованные роняет…
— Ошибаешься ты, — опустила вдруг глаза Лагода.
— Да я уж смирилась, отлегло… Хоть и по нраву мне Гордей Милорадович, да, на счастье, не успела я прикипеть к нему сердцем… Знаю лишь одно, что если выбирать пришлось бы мне меж братьев, его бы не задумываясь выбрала в мужья! ТЕБЯ только не могу понять! Огнеславу в глаза пыль бросаешь, а как воротится он от тебя, очи проклёны так и сыплют на его голову. Гордея, как змея, всечасно жалишь, да втайне яд свой размениваешь на жалость!
— Ох, Весёла! Нелегко мне! Знаю: сама не своя я стала! Невдомёк тебе, яко готова ты быть женой, хоть одному из них! А я не уступлю своей воли! Сдалось мне на миг: Огнеслава смогу покорить, вертеть им, как заблагорассудиться, да смилуется он, к отцу воротит до свадьбы…
— Эх, Лагодка, обманулась ты, от Гордея дóлжно бы ждать сей милости!
Лагода головой стало вертеть, изображая, что упрямо верит в обратное. А ведь сомнение и в её сердце не так давно закралось.
— Да ЧЕМ же зачаровывает вас всех этот… Гордей⁈ — вспылила Лагода, «ко всем» и себя невольно причисляя.
— Не криви душой, Лагода, ведом тебе ответ!
— Не знаю, как ты, а я в Доброград ворочусь до Купала!
— Как же так?
— Все силы приложу! А ты вольна хоть сейчас выбрать себе суженого из Милорадовичей!
— Ладка, разгневаешь ты отца…
— Простит он мне, знаю… — всё же неуверенно протянула Лада.
— Что же делать нам, горемычным? — всхлипнула Веселинка.
Лагодка поперву отчаянно вздохнула, а затем вдруг убеждённо отрезала:
— Спать ложится! Утро вечера мудренее!
Губами прильнула к щеке сестры Лагода и двинулась к выходу.
— Погоди, Ладушка, спой мне песнь, пока не засну! Так я, станется, сомненьям не предамся в своём выборе…
Жалко стало Лагоде кроткую Веселинку, присела она на край постели, пригладила руку сестры и душевно затянула:
Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, плакала.[13]
Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, плакала.
Ой, плакала млада Марьюшика, плакала.
Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, плакала.
А як жа мне от девушек отвыкать?
Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, отвыкать.
А як жа мне да и к Васеньке привыкать?
Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, привыкать.
То так, то сяк, от девушек отвыкну.
Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, отвыкну.
То так, то сяк, да и к Васеньке привыкну.
Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, привыкну.
Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, привыкну.
Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, привыкну.
На третьей песни, всё ж колыбельной, Весёла забылась сном.
Лагода расправила пуховое одеяло, шепотом приказала воротившейся Яринки какими на утро целебными снадобьями отпоить Веселину и всё одно с неспокойным сердцем покинула сестрину почивальню. Тихой поступью, изрядно прихрамывая, приблизилась она к своим покоям и не успела двери отворить, как вдруг неладное почувствовала: уста её сковала чья-то крепкая ладонь. Волна мелкой дрожи прокатилась по телу Лагоды.
— Прости, Лагода Светозаровна! Не уверен я был, что слушать меня станешь в час столь поздний, оттого дерзновенную силу выказал. Предостеречь пристало мне тебя и только… Голосить не будешь⁈ Отпущу!
Узнав владетеля сих речей, Лагода согласно мотнула головой, а как рука мучителя разжиматься стала, куснула её с доброй силою, чтоб неповадно было в иной раз девиц неволить.
Сдержал Гордей грозный рык, а стон обиды невольно прорвался. Неужто обманет и вой поднимет глупая⁈
Не стал Гордей рисковать, снова искусно рот девичий зажал одной рукой, второй — запястья Лады крепко сцепил и втолкнул строптивицу в её же покои. Затем прижал деву спиною к стене, всё так же, не давая молвить пленённой, руки её над головой пригвоздил ладонью и давай вменять:
— Да выслушай поперву, дурёха!
Грудь Лагоды вздымалась не столько от страха, сколько от негодования. А коли видел их кто⁈ Не уловка ли это враля-гридня⁈ Что б и выбора не осталось у неё — сидеть ли в девках!
Глаза её, свечным светом опочивальни озарённые, пышили гневом неподдельным. Не ускользнула сия явь от Гордея. Упрямица!
— Знать, ТАК и слушай!
— У-у! — протестующе замычала Лагода.
Да Гордей, словно не почуял несогласие, заговорил торопливо, объясняя своё полнóщное[14] явление: