Страница 36 из 76
Так что… Сегодня один тебе помог, завтра ты сам кого-то выручил, а послезавтра тот третий подхватит уже тебя. Круговорот добра в природе.
В соседней комнате за столом у окна сидел прямой, аккуратный старик и писал на тетрадном листе. Еще один мой по списку — Матвей Гордеевич, восемьдесят три года.
— Не помешаю, Матвей Гордеевич? — спросил я, остановившись в дверях.
— Присаживайтесь, молодой человек, — вежливо кивнул он. — Только я сначала абзац закончу, а то мысль уйдет.
Я терпеливо ждал, пока он допишет. А он, закончив, кивнул сам себе и сложил лист вдвое. На тумбочке стояла жестяная коробка из-под чая, и таких листов в ней скопилась уже толстая пачка.
— Оленьке пишу, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Супруге моей. Каждый день. Четыре года как ее нет. Вы только не подумайте, молодой человек, я в своем уме и понимаю, что почта туда не ходит. Просто за полвека привык ей все рассказывать, а привычку такую ломать себе дороже. Врачи сначала лечить меня от этого хотели, потом отстали.
— А про что пишете, если не секрет? — поинтересовался я.
— Про все. Вчера про компот писал, что переслащивают. Сегодня вот про вас. Пока вы там с другими общались, мне уже передали, что приехал, мол, тот самый доктор, которого по телевизору показывали.
Я, признаться, не нашелся, что на это ответить. А Матвей Гордеевич неторопливо и обстоятельно убрал лист в жестянку, закрыл крышку и посмотрел на меня ясным взглядом.
— Вы человек молодой, я вам одну вещь скажу, пригодится. Когда ваша женщина куда-то уходит — хоть в магазин, хоть спать, — никогда не отпускайте молча. Скажите ей что-нибудь. Доброе, простое… да какое угодно, любое: платок тебе идет, щи удались, иди уже, горе мое. Что угодно, лишь бы вслух. — Он побарабанил пальцами по жестяной крышке. — Я вот всегда думал, что успеется. В общем, чего говорить-то, и так все понятно… было. А теперь пишу все, что не досказал тогда. Четыре года пишу, и конца не видно, сколько всего не успел сказать…
Он говорил что-то еще, вспоминал, а я вдруг подумал, что самые страшные слова не те, что брошены сгоряча, а те, что так и не сказаны. Которые так и остались внутри, потому что казались лишними или само собой разумеющимися.
Мы почему-то бережем нежность, словно боимся, что от частого употребления она кончится. Откладываем благодарность, похвалу, простые слова вроде «я рад, что ты рядом» на потом. На какой-нибудь более подходящий случай. А потом выясняется, что случай был каждый день.
Был.
А теперь нет.
Договорив с Матвеем Гордеевичем, я пожал ему руку, пообещал зайти после праздников и вышел, а в коридоре постоял с полминуты у окна. В санатории меня ждала Маруся, с которой я так и не поговорил толком про ее ссору. Ждал сын, который молчит о своей ране, а я делаю вид, что не замечаю. Успеется, да.
Я вдруг понял, что сам ничем не лучше Матвея Гордеевича. Думаешь, можно носить в себе несказанное, а в подходящий момент выложить все разом. Только подходящего момента обычно не бывает. Есть кухня, коридор, дорога домой, пять минут перед сном. Есть человек рядом, пока он еще рядом.
С Марусей надо было поговорить сегодня. И с Сашкой тоже, пока не уехал.
Ладно. Пора работать.