Страница 214 из 262
Камера была крошечной, от силы в десять футов, с низким потолком, с которого капала вода. Голые каменные стены изрядно заплесневели, неровный пол покрывали остатки перегнившей соломы.
В самом центре висела железная клетка на цепи, и Штренг поморщился, когда в нос ему ударила вонь, исходящая от тела, скорчившегося в клетке, и еще сильнее — от деревянного помойного ведра, стоявшего под ней и до краев полного нечистот узника.
Когда свет от факела в руке Матиаса разогнал эту непроглядную темноту, человек в клетке почти неуловимо шевельнул головой, моргнув белесыми глазами. Шершавый розовый язык облизал покрытые коркой губы, а хриплое дыхание узника участилось от возбуждения. Его руки, неловко скрюченные возле груди, были развернуты так, что он мог ухватиться за прутья клетки, — и, охваченный восторгом, узник попытался шевельнуть ими, но у него почти ничего не вышло. Штренг сообразил, что причиной тому служили жестокие пытки и долгие годы заключения — кости этому человеку переломали еще до того, как он оказался в клетке. Кости срослись, но криво и под неправильными углами из-за неестественного положения тела — возможности как-то его изменить клетка не оставляла.
Узник продолжал моргать, глядя на свет, открывая и закрывая пересохший рот, из которого не вырывалось ничего, кроме сухих и хриплых вздохов. И Штренг не сразу понял, что эти вздохи — на самом деле слова.
— Племянник… — хрипел заключенный. — Племянник…
В этом каркающем голосе слышалась невероятная ненависть и бесконечная злоба. И пока скрюченное, сломанное существо раз за разом повторяло одно и то же слово, Штренг присмотрелся повнимательнее. И разглядел сквозь слой грязи, нечистот и струпьев, сквозь желтушные пятна и иссохшую кожу смутные отголоски былой схожести — видимо, некогда лицо этого человека куда больше походило на лицо Матиаса Тульманна.
— Вижу, ты меня еще не забыл, Эразм, — откликнулся тот, с трудом выговаривая каждое слово.
Тварь в клетке зашлась болезненным кашлем, означавшим смех.
— «Видишь»? «Видишь»? А я вот ничего не нижу, племянничек — Эразм Клейб шевельнул сломанным пальцем, пытаясь указать на побелевшие глаза. — Слишком много лет в этой могиле, которую ты для меня выкопал. Только твой свет, только желтый огонек — и ничего больше. Совсем ничего, кроме желтого огонька.
Матиас передал факел Штренгу и шагнул поближе к клетке.
— Тебе хватило зрения узнать меня, когда я сюда вошел, колдун.
Из клетки снова послышалось хриплое насмешливое шипение.
— А разве за эти десять лет кто-то еще приходил сюда? Только огр заглядывает, чтобы напоить и накормить меня, как растение в горшке. — Узник закрыл слепые глаза, и по его лицу потекли слезы. — И никогда не приносит с собой свет! Никогда, ни разу! Находит дорогу по запаху, как здоровенная кошка. Ни света. Ни тепла. Ни того, ни другого, лишь тьма и холод. Вечные тьма и холод.
Охотник не испытывал ни капли жалости, слушая горячечный бред дяди. Эразм Клейб заслуживал и не такого наказания за все преступления, совершенные им против человечества и Империи и против его собственной семьи. И потому вместо жалости Матиас испытывал глубокое удовлетворение. Возможно, это чувство было сродни тому садистскому удовольствию, которые существа вроде покойного капитана Мейссера или Сфорцы Зерндорффа испытывали, наблюдая за пытками подозреваемых, извращенный восторг, не имеющий никакого отношения к правосудию и возмездию. Но даже если это и впрямь было так, Матиас ничуть не переживал на этот счет, целиком отдаваясь захлестнувшему его чувству. Охотник знал, что оно недолговечно, как цветок в пустыне, — глядя на то, как плачет чудовище, уничтожившее его жизнь, Матиас вспомнил все, что оно натворило. И перед его внутренним взором всплыли лица тех, кого погубил Клейб. И удовольствие отступило, сменяясь глубокой скорбью обо всем, что он потерял, обо всем, что Клейб отнял.
Пальцы Матиаса сомкнулись на рукояти меча и вытащили его на полпяди из ножен. Услышав шелест извлекаемого оружия, Клейб наклонил голову, и на его слепом лице проступила отчаянная надежда. Отвращение Матиаса пересилило ярость, и он пихнул меч обратно.
— У меня есть вопросы, еретик, — рыкнул охотник. — И ты на них ответишь.
— Все, что я слышу, все, что заполняет мою бесконечную ночь, — звук капающей воды, — прошелестело из клетки. — Кап, кап, буль. Кап, кап, буль.
— Слушай меня, колдун, я не дам тебе уйти от разговора.
Почти полностью лишенный зубов рот Клейба искривила насмешливая улыбка.
— Кап, шлеп, кап. Кап, кап, кап.
Матиас взглянул в слепые глаза еретика.
— Гаси факел, Штренг. Нам здесь больше делать нечего, — прорычал охотник, поворачиваясь к клетке спиной.
Клейб содрогнулся и в ужасе взвыл:
— Нет! Нет! Ради всего святого, не забирайте свет!
Матиас жестом велел Штренгу остановиться — тот уже вознамерился потушить факел о сырой каменный пол. Затем охотник медленно повернулся обратно к дяде.
— Ты еще не до конца лишился рассудка и не забыл, что такое страх, а, Эразм? Возможно, если вдуматься, мы не зря сюда приехали.
Облегчение на лице Клейба исчезло, а глаза, даже полностью ослепшие, полыхнули мстительной злобой. Чародей сплюнул во тьму и издевательски оскалился.
— А ведь сколько времени прошло, племянничек… Ты лучше расскажи, как поживает твоя семья?
В ответ Матиас лишь нечленораздельно зарычал и бросился вперед, ухватившись за прутья клетки. Он с бешеной яростью встряхнул тесное узилище вместе с изувеченным телом, заключенным внутри, и Клейб вскрикнул от боли.
— Это я здесь задаю вопросы! — взревел Матиас. — И единственное, что я хочу услышать из твоей гнилой пасти, — это ответы!
— А иначе что? — с вызовом спросил Клейб. — Что еще ты можешь со мной сделать, племянник? Убить?
Матиас подался вперед, так близко, что в нос ему ударило зловонное дыхание чародея.
— Поверь мне, Эразм, я не одну ночь провел без сна, раздумывая, что еще с тобой можно сделать. Каждый раз, когда я слышу детский смех, каждый раз, когда вижу женщину, похожую на Аню, каждый раз, когда я чувствую себя брошенным и забытым всеми, я думаю о тебе и о том, как еще можно усугубить твои страдания. Ты и впрямь хочешь узнать, насколько изобретательным воображением я обзавелся?
Клейб мигом растерял всю строптивость и покаянно съежился, насколько позволяла клетка.
— Спрашивай, племянник. — Он бессильно покачал головой.