Страница 166 из 262
Глава девятая
В гостиной царил полумрак — угасающего в камине огня не хватало, чтобы разогнать темноту, окутывавшую столы с изогнутыми ножками, кресла с мягкой обивкой и накрытые пушистыми шкурами диваны. Человек, сидевший здесь в одиночестве, не стремился подбросить в камин дров. Он продолжал смотреть в темнеющую стену, прихлебывая из хрустального бокала, покоившегося в его руке. Сгущавшийся сумрак как нельзя лучше подходил к тяжким думам, терзавшим его разум.
Верховный судья Игорь Марков даже не шелохнулся, когда дверь в его покои распахнулась. Неверное сияние свечей разогнало тьму, грозившую поглотить его. Судью ничуть не волновало, кто мог нарушить его уединение в этот полночный час — слишком поздно уже было волноваться. Судья всю свою жизнь добивался того, чтобы его имя начало вызывать уважение и страх во всем Вуртбаде, от грязных логовищ жалких воров до пышных дворянских залов. И только теперь он понял, как мимолетны и преходящи оказались эти сила и мощь. А когда они сгинули, он превратился в усталого и перепуганного старика. Марков сделал глоток из бокала. Может быть, спиртное и не подарит ему новых сил, но зато точно принесет забвение.
Сквозь мутную пелену начали доноситься чьи-то слова резкие, гневные и обвиняющие. Как он мог допустить подобное злодейство? Как он сумел продумать такую отвратительную интригу? Когда-то он был человеком, достойным уважения, даже подражания. Теперь лицо, которое он показывал миру, оказалось всего лишь маской, за которой прятался кровожадный трус.
— Хватит, девочка, — попросил Марков, жестом велев дочери прекратить эти излияния.
Он постарался не оборачиваться, продолжая смотреть в стену. Зилья была там, у Отвинскои крепости, когда Мейссер выполнил приказ. Она не станет молчать. Марков едва заметно улыбнулся, испытывая легкий укол гордости. В этой девушке было столько силы — гораздо больше, чем боги отмерили ее отцу.
— Как? — Слова Зильи ранили Игоря, как тупой нож. — Как ты мог согласиться на подобный ужас? Как ты мог допустить, чтобы именем барона свершилось такое бессмысленное убийство?
— Какой смысл отрицать твои обвинения? — Марков вздохнул. — О, я вовсе не считаю себя невиновным. Напротив! Я виновен не меньше остальных — всех этих высокорожденных и власть имущих, столь озабоченных благополучием их процветающего города. — Судья допил последние капли шнапса из бокала и продолжил: — Великий замысел принадлежал барону. Форму и содержание ему подарил Мейссер, а мы вдохнули в него жизнь. Я всегда хорошо разбирался в логистике и умел эффективно работать, — добавил магистрат. — А барон всегда это ценил. Если бы Мейссер действовал сам по себе, то до сих пор искал бы, где стоит башня. Стояла, — поправился он.
— Значит, это была твоя идея, твой план! — прошипела Зилья. Ее пламенный взгляд плохо сочетался с покрасневшим лицом и мокрыми дорожками слез на щеках. Она стиснула кулаки до побелевших костяшек. — Все эти годы я восхищалась тобой, старалась следовать твоему примеру. Какой же слепой дурой я была!
Марков поднялся с кресла и обернулся, глядя на дочь.
— А ты хочешь, чтобы я сам начал дурачка изображать? — огрызнулся он. — Отошел в сторонку, не стал бы ничего делать с сумасшедшими идеями барона — пусть Мейссер и дальше зарабатывает его милость! Это бы тебе понравилось? Этим бы ты гордилась?
— Но ты же верховный судья… — начала было Зилья, но Марков со смешком покачал головой:
— Я просто еще одно орудие в руках барона. Вся власть, все влияние, которые у меня есть, я получил по его воле. Стоит ему щелкнуть пальцами, черкнуть пером — и власти у меня будет не больше, чем у жалкого крысолова в сточной канаве.
— Должен же быть кто-то, к кому ты мог бы обратиться.
В голосе Зильи стало куда меньше злости. Боль отца, его отчаяние и позор тронули сердце дочери. Марков покачал головой:
— Кто? Верховный теогонист? Или, может, император? Или наш милостивый курфюрст, окруживший этот город железным кольцом и спокойно усевшийся наблюдать, как он вымрет? Нет, Зилья, не существует такой власти, к которой я мог бы обратиться. — Рука старого лорда задрожала. — В Вуртбаде есть только один закон — слово барона фон Готца. И пока не снимут карантин, барон будет здесь всевластен, как Зигмар возвратившийся.
— Значит, Вуртбадом правит безумие! — воскликнула Зилья.
Она взглянула на дрожащего отца, и гнев вспыхнул в ней с новой силой. Она пришла сюда, чтобы обвинить предателя, чудовище, отправившее на гибель тысячи человек. А вместо этого нашла лишь сломленного, опустошенного старика. Зилья развернулась и зашагала к двери. У самого порога она остановилась, обернулась и прорычала.
— Скажи мне, отец, — а когда барон в следующий раз позовет своих лизоблюдов воплощать очередную безумную идею, рожденную его больным разумом, ты приползешь к нему на брюхе, как пес, или найдешь достаточно мужества, чтобы стоять перед ним, как человек?
Не дожидаясь ответа, Зилья скрылась в лабиринте коридоров, пронизывающих здание Министерства юстиции. Марков некоторое время смотрел ей вслед, затем перевел взгляд на пустой бокал, покоившийся у него в руке. Было бы куда проще пропустить слова дочери мимо ушей и пересидеть бурю. Но Зилья права. Безумие барона становилось опасным — куда опаснее для города, чему чума, которую фон Готц так отчаянно стремился извести. Но те дни, когда в сердце верховного судьи плескались храбрость и безрассудство, уже давно остались позади, и все, чего Маркову теперь хотелось, — доживать оставшиеся годы в покое, наслаждаясь плодами трудов своих. А влиянию барона пусть противостоит кто-нибудь другой.
Марков попытался выбросить из головы презрительные слова дочери. Но, несмотря на то что его разум затуманивал шнапс, позабыть об обвинениях оказалось не так уж просто. Зарычав, магистрат швырнул бокал в затухающее пламя, и тот разлетелся на сотни блестящих осколков. Затем Марков подхватил с одного из диванов сброшенный плащ.
Раз забыть не выходит, значит, пришло время действовать так, чтобы потом не стыдно было вспоминать.