Страница 149 из 262
— Тогда будете гнить в казематах с остальным отребьем! — прорычал толстяк. — Вы сделали меня слабее котенка, и через пару недель я протянул бы ноги! Наука! Доктора! Тьфу! — Барон махнул пухлой рукой, приказывая стоящим в спальне стражникам увести медиков прочь, затем поманил одного из них подойти поближе. — Господин Марков ждет в соседней комнате, — сообщил фон Готц. — Передай, что я сейчас приму его. — Отослав солдата вон, барон снова переключился на Фюрхтеготта. — Ты — истинный волшебник! — хмыкнул барон. — Волшебник из волшебников! Я пожалую тебе звание рыцаря. Нет, я дарую тебе дворянство! Ты заслуживаешь его больше, чем половина этих самодовольных придворных червей!
— Вы очень добры, ваше превосходительство, — ответил Фюрхтеготт.
Радость от победы в его душе начала угасать. Ему не нравился взгляд барона — мутный и расплывчатый. И фурункулы никуда не делись, их все еще можно было различить под слоем вонючей мази, которую чародей нанес несколько часов назад. Безусловно, барон начал казаться здоровее, но лучше выглядеть не стал. Фюрхтеготт решил, что стоит еще раз заглянуть в «Das Buch die Unholden», когда он наконец-то освободится.
Дверь в покои барона снова открылась, впуская морщинистого мужчину — верховного судью Вуртбада Игоря Маркова. Магистрат был облачен в свою должностную мантию ярко-красного цвета, на груди гордо сверкал золотой грифон Министерства юстиции. Марков почтительно поклонился своему повелителю.
— Вижу, вы чувствуете себя лучше, ваше превосходительство, — проговорил он.
В голосе магистрата слышались сомнения. Он видел на голой груди и руках барона следы болезни, чувствовал мерзкий запах, исходящий от его тела, — вряд ли это могло свидетельствовать о добром здравии.
— Вполне неплохо, Игорь, — с улыбкой откликнулся фон Готц и махнул рукой дрожащему мальчишке-прислужнику.
Юнец подошел поближе и отошел сразу же, как только барон забрал из его рук серебряное блюдо. Фон Готц с диким аппетитом впился зубами в жареного сквоба[3], затем вытер пухлые щеки от жира и продолжил:
— Вы можете помочь мне почувствовать себя еще лучше.
— Я сделаю все, что в моих силах, — ответил Марков.
Услышав угодливый ответ, барон усмехнулся, затем посерьезнел и посмотрел прямо в глаза магистрату.
— Вы освободите одну из сторожевых башен, — заявил он. — Пожалуй, та, что на Мюллерштрассе, подойдет лучше всего. Вышвырните оттуда всех, а затем отправьте туда все зараженное чумой отребье, которое сможете отыскать. Сгоните их туда и заприте. — Барон улыбнулся, заметив, как Фюрхтеготг и Марков в ужасе раскрыли рты. — Мы закроем эту болезнь в одном месте и не дадим ей расползаться. Так ее и одолеем. И чтобы больше не осталось никого, кто мог бы ее разносить.
В словах фон Готца имелся свой грубый резон, но все, кто услышал их, оказались поражены варварской жестокостьюэтого плана.
— И еще кое-что, — добавил барон. — Есть один бордель, маскирующийся под таверну, называется «Заяц и гончая». Вы арестуете всех, кто там находится, и отправите в башню на Мюллерштрассе. А сам бордель сожжете дотла. — Фон Готц скрипнул зубами, предвкушая месть тому месту, которое чуть не стало причиной его смерти. — Я хочу, чтобы от него не осталось ни доски, ни кирпичика!
Он махнул рукой, отпуская верховного судью.
— Ваше превосходительство, — Фюрхтеготт нервно покосился на грузную тушу своего покровителя, — я тоже должен идти.
Фон Готц кивнул.
— Как будет угодно, — засмеялся он. — Ты и так трудился все утро, и теперь тебе, конечно же, следует отдохнуть.
Барон снова махнул рукой, отпуская чародея. Тот, шурша золотыми одеяниями, спешно покинул спальню, торопясь вернуться к себе в башню и начать следующую колдовскую затею. И в этом он был прав, потому что знал: уж Фридо фон Готц-то постарается отблагодарить его как следует.
Над ухом зажужжала муха, отвлекая его от задумчивости. Барон перестал улыбаться и скосил глаза, с отвращением наблюдая за ползущим по его плечу насекомым. Видимо, мерзкий запах мази Фюрхтеготта привлек эту дрянь, подумалось фон Готцу. Он резко хлопнул по плечу и взглянул на смазанное пятно на ладони.
Оглядевшись по сторонам и убедившись, что слуги не смотрят, барон поднес руку к лицу и слизнул с грязной кожи останки мухи.
Храм Одинокого Причастия существовал в Вуртбаде с самых первых дней — его основала странствующая жрица из великого храма в Куронни. Длинное приземистое здание, окруженное садами и рощицами, занимало один из старых кварталов. Фасад храма был практически полностью лишен украшений, и только мраморные голуби, венчавшие пилястры, поддерживающие стены, говорили о том, какому божеству здесь поклоняются. Те, кто служил Шаллье, богине исцеления и милосердия, предпочитали не кричать о своей вере и избегали пышных демонстраций своей преданности. Как и голубь на их эмблеме, они были тихими, уравновешенными и твердыми в вере. Те, кто нуждался в помощи богини, найдут путь в ее храм и без гигантских башен и помпезных статуй.
Сейчас таких нуждающихся в Вуртбаде хватало — штирский мор выкашивал целые районы, пожирал целые общины. Мирские доктора и целители бессильно разводили руками, не умея справиться со зловещей болезнью. Многие из них отказывались даже пытаться, опасаясь, как бы самим не подхватить инфекцию. И тем, кто оказался брошен на растерзание чуме, оставалась единственная дорога — в то место, где от них не отвернутся.
Залы храма были битком забиты недужными — исхудавшие тела заполняли каждый свободный уголок. Здесь пахло болезнью и горем, а царившая в храме атмосфера безысходности никак не вязалась с белыми стенами и алебастровыми полами. В разгар чумы даже милости богини хватало не всем.
Матиас шел по переполненным коридорам, стараясь смотреть вперед и не обращать внимания на несчастных больных, но прислушиваться к стонам и плачу, разлетавшимся по всему храму. Охотник был не целителем, а воином, как того требовало его призвание, и ничем не мог помочь этим людям. Если вопрос решался мечом и храбростью, Матиас ни за что не оставил бы невинную душу на погибель, но против чего-то столь расплывчатого и призрачного, как чума, он был бессилен.