Страница 6 из 48
Пробили часы. Косой луч закатного солнца вырвался из-за туч и будто оживил всё в комнате: тюль на окнах, мраморный рукомойник с зеркалом, поблёскивающее на раковине лезвие опасной бритвы деда Стёпы, буфет с цветными стёклышками, старую потемневшую картину «Море», пузатый чайник на круглом столе. На подоконнике в трёхлитровой банке, накрытой марлей, плавает добрый, симпатичный, похожий на толстый рыхлый оладушек чайный гриб. Бабушка Лёля кормит его подслащённой спитой чайной заваркой. Гриб не просто живёт в банке, он работает: делает для нас очень вкусный кислосладкий напиток.
Красавица бабушка Лёля, стоя перед зеркалом платяного шкафа, прикалывает брошку к тёмнозелёному панбархатному платью. Я в нарядной матроске кручусь рядом: приподнимаю пальчиками подол плиссированной юбки, топочу по полу красными туфельками, корчу рожицы своему отражению. Мне недавно исполнилось шесть лет, и сегодня бабушка Лёля с дедом Стёпой обещали взять меня в гости на день рождения к дяде Боре — бабушкиному брату. Он с женой и двумя дочками живёт на Фрунзенской набережной в отдельной двухкомнатной квартире с мусоропроводом и с балконом с видом на Москву-реку.
Как их квартира отличается от нашей коммунальной в Вадковском переулке, где соседи нередко вылавливают на общей кухне мясо из щей, приготовленных бабушкой, наливают «случайно» воду в мои валенки, поставленные сушиться на батарею в ванной, тушат мне свет в уборной!
Мои родители приходят к нам по воскресеньям, а живут они недалеко, за Миусским кладбищем, в старом деревянном полуразвалившемся доме, в восьмиметровой комнате с протекающим потолком. В общей кухне двенадцать керосинок и двенадцать рукомойников, уборная во дворе. Когда мне исполнился месяц, обвалился потолок, я чудом осталась жива. Конечно, бабушка с дедом не могли допустить, чтобы их внучка росла в таких условиях.
В квартире дяди Бори всё меня восхищало, а особенно блестящие паркетные полы и шкура бурого медведя на стене. А какие наряды на дамах! Как они благоухали духами! Лишь бабушкина мама Ольга Борисовна пропахла едкими папиросами «Беломор», потому что начала курить после революции в голод девятнадцатого года. В ожидании приглашения к столу моя бабушка Лёля и прабабушка Ольга Борисовна, сидя в обнимку на диване, разглядывали большой тиснёный бархатом семейный фотоальбом. Я подбежала и увидела на фотокарточках красавиц, похожих на принцесс с коронами. На мой вопрос «Кто это?» прабабушка ответила, что это она и её сёстры. Я, конечно, не поверила.
За праздничным столом у дяди Бори расселись гости. Слышны тосты, звон хрустальных бокалов, витают запахи пирогов, диковинных закусок. На большом блюде, как живой, лежит розовый поросёнок. Кажется, что он вот-вот захрюкает.
За специальным детским столом со мной сидят: дочки дяди Бори — Таля десяти лет и капризная Оля, моя ровесница, дочка бабушкиной сестры — нахальная Бэлка одиннадцати лет и дочка погибшего на войне бабушкиного брата — четырнадцатилетняя Мила. Она горбится, голова опущена, а лицо обезображено фиолетовым родимым пятном. Мила не участвует в наших разговорах и играх.
На десерт подали мороженое. Нет ничего вкуснее! Когда я долизывала вторую порцию, Оля отлучилась в детскую и вышла оттуда с куклой.
«Вот, папа из Англии привёз. Зовут Китси, фарфоровая. Осторожно, не урони!» — сказала она и гордо продемонстрировала большую куклу в атласном белом платье.
Ах, ничего прекрасней не видела! Затем девочки позвали меня в прихожую. Из стоящей на трюмо лаковой шкатулки мы доставали и примеряли бусы, клипсы, броши жены дяди Бори, душились её духами из цветных флаконов «Красная Москва», «Ландыш серебристый», «Белая сирень».
Я не заметила, как девочки куда-то исчезли, а потом появилась Бэлка и позвала меня поиграть на кухню. На пороге она неожиданно резко втолкнула меня внутрь, захлопнула дверь и выключила свет. Я испугалась, но не заплакала. Присмотрелась. Слева газовая плита. На ней ярким фиолетовым пламенем с шипением горят все четыре конфорки. В окне видны жёлтые шары уличных фонарей, а само окно светлым прямоугольником отражается на полу. Правая часть кухни во тьме. Слышу, как, притаившись за дверью, девочки хихикают, перешёптываются. Они ещё и подглядывают за мной в узкие продольные стеклянные вставки кухонной двери. Я пытаюсь выйти, но они меня не выпускают. Зачем они меня тут заперли?
Вдруг из тёмного правого угла я услышала шорох, щелчки, лёгкое лязганье, а затем равномерный скрежет. Пригляделась и увидела, как на меня оттуда медленно надвигаются страшные чудища. Когда они, отвратительно урча, выползли на освёщенный квадрат пола, я увидела, что это два боевых слона и танк размером с крупную мышь. Я догадалась, что это жестяные игрушки, но почему они вдруг ожили? По волшебству? Ужас сковал меня, крик застыл в горле. Железные твари всё ближе и ближе подбирались ко мне. Казалось, ещё миг и они набросятся на меня и загрызут. Я пятилась к двери, пока не упёрлась в неё. Когда я уже почти решилась перепрыгнуть через зверей и залезть на подоконник, они скрипнули в последний раз и замерли перед моими красными туфельками.
Тут за дверью раздались шаги и послышался возглас Милы: «Маленькую обижаете? Ах, паршивки!» — а Бэлка ей в ответ: «Сама уродина!»
До меня донёсся смех девочек и удаляющийся топот. Я толкнула дверь, и она распахнулась. Я помчалась в гостиную к деду Стёпе и повисла у него на шее. Взрослые хором пели: «Не нужен мне берег турецкий, и Африка мне не нужна».
Девочки шептались и, поглядывая на меня, ехидно смеялись. Они затеяли игру в фанты. Меня не позвали, а я бы и не пошла.
Утренний туман
Нина пришла на занятия по вокалу в приподнятом настроении, в предвкушении, что сегодня будет разучивать Ave Maria Каччини. Педагог, дородная Клавдия Ильинична, предложила новую распевку. Она, аккомпанируя себе на пианино, несколько раз пропела протяжно, то повышая, то понижая сочным, хорошо поставленным голосом:
— У-у-утренний ту-у-у-ма-а-ан…
И вдруг Нине вспомнилось далёкое детство. Ей лет пять или шесть. Большая, просторная комната в Вадковском переулке. Она сидит на корточках на крышке рояля рядом с высокой комнатной пальмой, в руках крутит маленькую плюшевую мартышку. Мордочка у мартышки потешная, она всегда улыбается Нине, в отличие от куклы Китси, которая часто бывает грустная и даже злая.