Пустой. Пенталогия

Глава 13

– Узнаете, – хитро улыбнулся Кайр и вышел.

– Подожди! – помчался за ним Тавр. – Расскажи!

Кайр ушёл, дверь хлопнула, и мы остались одни, каждый уже представлял себе что‑то особенное. Огляделся и не заметил Тавра, он что, за ним убежал? Сын дружины вернулся достаточно быстро и с недовольным лицом.

– Молчит как шмыг… – выдохнул он, привалившись к косяку. – Улыбается и молчит. Весело понимаешь ему. Я его до самой лестницы вёл, а он мне ни слова не сказал, а потом выдал что‑то про погоду.

– Про какую погоду? – удивился Варис.

– Про хорошую! – Тавр взмахнул руками и тут же поморщился. – Он сказал, что дни ясные. Ясные, понимаешь? Я его про занятие, а он мне про небо.

Сарн хмыкнул:

– Значит, будет какая‑то гадость.

– Почему это сразу гадость?

– Потому что хорошее нам объявляют сразу.

– Особое занятие почти в самом конце у Севры… – произнёс Варис медленно. – Должно быть, что‑то полезное или нет.

– Ты умеешь испортить любую радость, – обронил Тавр.

– Я не порчу, а считаю.

Одр в углу поднял голову.

– Пилюли, – сказал он.

В комнате притихли.

– Чего? – Тавр повернулся к нему всем корпусом.

– Кайр улыбался как торговец, – Одр пожал плечами. – Так улыбаются, когда собираются что‑то дать. И потом попросить за это вдвое.

Все задумались. У меня одно зелёное ядро и горсть серых. Семнадцать дней до Последнего Ветра, и часть из них уже сгорели: один в лавке и ходах, второй во дворе и два дня легли в лечебной, если считать с тем днём, когда мы дрались. Выходит, тринадцать дней до того, как откроют западные ворота и синий навес школы Пути. Я смогу зайти туда за два зелёных ядра, которых у меня нет.

А ещё экзамен, который будет после…

Пальцы сами тронули щиколотку через сапог. Метка отозвалась холодом. Схрон на месте, и мой мешок в нём.

– Рейланд, – окликнул Варис. – Ты нас вообще слышишь?

Поднял на него взгляд.

– Слышу.

– И что скажешь про занятие?

– Что до него надо дожить.

Тавр застонал и рухнул спиной на кровать, раскинув руки.

– Вот за что я тебя люблю, Рейланд… Ты умеешь поднять настроение лучше всех… Не общайся больше с Одром, он на тебя плохо влияет.

Двенадцать дней слиплись в один.

Каждое утро было одинаковым с его непроглядной темнотой, пробирающим холодом и мокрым от ночной сырости камнем под подошвами. Тавр привычно ругался на всё сразу – на школу, на Карна, на собственные сапоги и, конечно же, больше всего на меня. Поэтому этот двенадцатый день совершенно ничем от остальных не отличался.

Рубаха на сыне дружины промокла насквозь и прилипла к груди, а волосы облепили лоб. Дышал он широко, ртом, и с каждым выдохом из него выходил тонкий пар. Сарн сидел рядом, уронив голову на согнутые колени. Он не жаловался вслух. Просто дышал.

– За что? За что он меня так ненавидит… – спросил Тавр, глядя в небо.

Сарн попытался поднять голову, но у него не вышло, поэтому он прямо себе в колени простонал:

– Тебя он сегодня меньше гонял.

– Откуда знаешь?

– Считал.

Тавр кое‑как пересилил себя, чтобы повернуться и непонимающе уставиться на парня.

– То есть меня ещё и унизили несправедливо?

– Нас всех несправедливо.

Тавр обдумал это, глядя в небо, и, кажется, остался доволен. Варис стоял у стены и вытирал ладони о край накидки. Ему тоже было тяжело, просто он предпочитал разваливаться стоя.

– Когда вы успели подружиться? – спросил он.

– Не твоё дело, – ответили оба разом.

И тут же переглянулись с одинаковым отвращением.

Бренна, сидевшая на плите чуть в стороне, фыркнула. Раньше она бы прикрыла рот ладонью и отвернулась, чтобы никто не разглядел шрам.

Одр стоял у столба и разминал запястье и что‑то бубнил себе под нос.

– Отдохнули? – спросил я.

Тавр приподнял голову ровно настолько, чтобы найти меня взглядом.

– Нет.

– Тогда ещё один подход.

Они застонали одновременно. Так слаженно, как ни один их приём за эти двенадцать дней и… поднялись.

В первое утро нашей тренировки мы вышли во двор впятером, и все просто ждали, пока я скажу, что делать дальше.

Спустя время Варис уже сам вёл счёт повторам и объявлял, когда хватит. Сначала он не хотел этого делать, но все выбрали его ответственным. Потому что я крайне часто сбиваюсь, как говорили остальные и заставляю делать слишком много.

Бренна приносила воду и чистые тряпки из женского крыла. Тавр с Сарном спорили о том, кто из них больше пострадал, и выполняли всё, что я говорил. Одр повторял упражнение три раза и на четвёртый предлагал, как его переделать.

Приказов я не отдавал. Просто говорил вслух, что делать дальше.

Рун бы оценил мои старания и посмеялся. Пятеро не лучших войнов, из которых один сам едва держится… Впрочем, Рун водил такую же группу.

Вышел на середину двора, к утоптанному пятну, где земля уже помнила наши подошвы, и повернулся к остальным.

– Корень вы пускаете целиком, – произнёс я. – Все пятеро и так каждый раз.

– Так его и учат, – Тавр развёл руками.

– Севра учит вас стоять, и это вы уже умеете. Сарн, вспомни двор. Гирт наступил тебе на голень. Что ты сделал?

Сарн потемнел лицом.

– Пустил Корень.

– Целиком?

– Целиком.

– И приколотил себя к камню. Ему осталось только ударить.

Он не отвёл глаз и не огрызнулся. Только желваки прошлись под кожей.

– Тавр. Вейд качнулся, будто потерял равновесие. Ты налил Корень в подъём, чтобы вложить всё в Тяжёлую. И оборвать не успел.

– Успел бы, – буркнул Тавр.

– Но опоздал на пульсацию.

Он открыл рот, подумал и закрыл.

– Корень нужен не для того, чтобы врасти, – продолжил я. – Его можно использовать по‑разному и не всегда в полную меру. Смотрите.

Ноги мои развернулись сами, без мысли. Стопа коснулась камня, и глиф в ней раскрылся на мгновение. Камень будто чуть притянул подошву к себе, а я уже сорвался в сторону, и Корень погас в тот же миг, ещё до того, как опора успела превратиться в клетку. Вышел я на два шага левее и на полшага раньше, чем должен бы.

Повернулся к ним и смотрел. Я не школа и не учитель, могу дать то, что освоил сам. Почему? Хороший вопрос. Наверное, ответ такой же, как и на мою попытку отомстить их обидчикам.