Пустой. Пенталогия

Им казалось, что они и так все знают. Они прекрасно помнили, как сдали меня Севре и из лучших побуждений рассказали ей о моей слабости. Помнили, как я вышел от нее и молча прошел мимо. Поэтому мое молчание казалось им правильным. Они решили, что я обиделся и дуюсь как гордый деревенский дурак, у которого ничего не вышло на фоне остальных.

Первым не выдержал Тавр. Он никогда не умел держать эмоции в себе. На третий день он перегородил мне дорогу у двери.

– Ты долго ещё будешь делать вид, что нас нет? – Голос у него был злой, но под злостью пряталось что‑то кислое и виноватое. – Мы, между прочим, за тебя тогда… Мы же хотели как лучше. А ты ходишь мимо, будто мы тебе грязь под ногами.

Я честно хотел ему ответить. Даже приоткрыл рот. Но небо обожгло так, будто я задел языком раскаленное железо. Перед глазами полыхнуло белым, к горлу подступил ком, и слова просто рассыпались. Я закрыл рот и обошел Тавра стороной.

Он остался стоять с таким лицом, будто я плюнул ему под ноги. А я всего‑то не смог выговорить два слова. «Не сейчас».

Пусть думают, что молчу из гордости. Объяснять боль тому, кто получил свои глифы правильно, тёплым путём, всё равно что растолковывать сытость голодному. Слова похожи, а смысла нет.

Гнездо в нёбе горело при каждом слове, при каждом лишнем движении языка. Я даже ел только кашу и пил травяной настой.

Я не издавал звуков, когда Бранн выбивал у меня из руки меч, и палка находила голову. Не стонал, когда Карн вжимал меня скулой в камень и держал так, пока я не хрипел.

Варис один раз подсел ко мне ночью, и долго молчал рядом, а потом сказал: «Я не буду лезть. Просто знай, что мы рядом». И ушёл к своему месту. Бренна смотрела всё виноватее день ото дня. Однажды она молча поставила рядом со мной свою миску с кашей, а сама ушла к окну. Кашу я съел. Медленно, по крупинке, чтобы не тревожить нёбо.

Сарн не лез вовсе, но постоянно держался рядом, словно мы с ним друзья Одр мне лишь улыбался и кивал. Несколько раз стукал по плечу и дёргал головой, словно поддерживает. Меня это более чем устраивало.

После второй ночи, я снова выбрал себе самое нелюбимое место всех – у двери. Так мне было проще уходить тренироваться. Ждал пока все уснут, благо с этим проблем не было, Карн с Бранном очень сильно помогали. Всю неделю Стебли нас не трогали. Видимо, слова Карна о приказе Ровэна подействовали на Синару, пусть она и не показывала этого. Порой бросала фразы, что трогать ничтожества, что ещё не могут пользоваться техниками – это ниже достоинства Стеблей. Угу, почти поверил, особенно после её давления на класс Листьев до приёма второй пилюли.

Вот только я не тешил себя надеждами, которые озвучил Тавр. Мол, Вельт решила заняться собой и «своим» классом и на нас ей плевать. Нет… Такая, как она, просто копит свой яд, чтобы потом он убил окончательно.

Мне сейчас с лихвой хватало и того, что каждое утро на меня косился то Бранн, то Карн, а где‑то за спиной висели глаза Севры, ждавшей, чем обернётся её опыт с вбитием глифов в холодные гнёзда.

Не думаю, что это случайно, но почти каждый день учительница, проходила мимо тех мест, где мы занимались с Бранном и Карном. Она всегда была с ворохом свитков под мышкой и делала вид, что идёт по своим делам. Но я замечал как она останавливалась и смотрела, как у меня не выходят техники. В её ровном лице не мелькнуло ни злорадства, ни жалости. Только тот же холодный интерес, с каким она помогала мне разместить мои первые глифы

До экзамена оставалось всего три недели и за это время к нему нужно подготовиться.

В начале недели, я признал перед собой то, чего избегал все эти дни. Своё я получил. Три глифа. Четыре техники. Обет на языке и замок у источника. Всё, ради чего выбрался из деревни. И всё это вышло, к сожалению, совсем не тем, чем должно было быть.

Корень держал меня намертво, тут спору нет. Ребята наваливались втроём, упирались плечами, пытались стронуть с места, а я стоял. Но стоило один‑единственный раз чисто, в полную силу пустить этот Корень, и источник проседал до самого дна. Любая техника, которую я активировал «правильно» – забирала всю мою энергию.

Потому что сила шла в гнездо не только из Ростка, как у всех. У меня она приходила ещё и из дуги, по тонкой нити. И эту нить приходилось всё время править, ловить её меру, время касания. Ошибёшься и техника рвётся и высасывает из тебя всё.

Короткая Черта ускоряла руку и тем же махом выжигала запястье дотла. Тяжёлая Черта раскалывала деревянный меч о столб в щепки, но отдача возвращалась в кость, и потом полдня ныл локоть, будто по нему били молотом. Покров спасал кожу от пореза, разводил удар вширь, а нёбо после него горело так, словно я проглотил уголь целиком, и он застрял под сводом.

Вот она моя цена. Ровно та, что обещала Севра.

Зато мои зверины техники существенно выросли. Непробиваемость я мог удержать десять пульсаций, если не пытался закрыть всё тело разом и тратил не так много энергии в источнике. Режущий удар, ту самую Перевёрнутую Гору, повторял несколько десятков раз кряду, пока источник не принимался скрипеть на дне. Звериный Срез бил пять раз подряд.

После второй ступени Ростка всё это давалось легче, так ещё вернулись идеальные характеристики источника. Мои тренировки не ограничивались только школьными техниками. Новые знания я использовал и в том что уже умел. Непробиваемость поверх Режущего удара, чтобы бить и держать разом. Звериный Срез и тут же Рваный Шаг и Непробиваемость. Эти связки я находил сам. Вот тут‑то и лежала вся моя неделя. Не в том, чтобы заставить школьные глифы работать по‑школьному, а в том, чтобы заставить их работать по‑моему.

В ночь перед седьмым днём я, как обычно, не спал, а просто молча лежал и терпеливо дожидался, пока в комнате окончательно выровняется чужое дыхание Чтобы после тихо и по самой стеночке незаметно выскользнуть за дверь.

Я целенаправленно направлялся вовсе не к привычным тренировочным кругам, где в любой момент мог совершенно некстати очутиться чужой глаз. Двигался к дальней глухой стене, под которой бесформенной грудой лежали старые сбитые камни вперемешку с растрескавшимися тренировочными болванками и прочим давно никому не нужным хламом.

Наконец‑то пришло время на деле проверить всё то, чему я смог научиться сам за эту долгую неделю. Перед наставниками я старательно показывал только то, что они сами хотели видеть. Равновесие требовало держать строгую форму, тянуть меру и доводить каждую технику исключительно до конца.