Пустой. Пенталогия

На четвёртый день Бранн велел нам держать удар Покровом. Мы вытянулись в ряд, он шёл вдоль, бил палкой, а мы должны были встретить удар тонкой плёнкой под кожей и не поморщиться. Тавр встретил. Варис встретил. Дошло до меня, я потянул Покров, но сила ушла в нёбо, оно полыхнуло, я на пульсацию опоздал. Учитель хоть использовал технику, но чуть ослабленную. Его палка легла мне на макушку. Вспышка света перед глазами и кровь.

– Позор, – обронил Бранн, не останавливаясь. – Даже он держит, а ты нет. Гнёзда у тебя лучше, чем у всех тут, а толку с них, как с дырявого ведра.

Вытер кровь рукавом. Кто‑то в строю коротко хохотнул. Оборачиваться и глядеть, кто именно, я не потрудился. Какая разница? Со стороны я и был дырявым ведром, ходячим позором класса, лучшие гнёзда впустую. Пусть смеются, но это только пока…

Карн тоже стал более требовательным… Худой, жилистый, с длинным прямым носом и тонким шрамом от уха к подбородку, он двигался по двору так, что глаз не поспевал за ним. Только что стоял слева, у столба, и вот его там уже нет, а его костлявый локоть у тебя под рёбрами, а сам он дышит тебе в затылок.

Своё новое обучение он назвал боевой практикой и выживанием. И учил не технике в пустом воздухе, а технике под чужим коленом, в пыли, когда тебя валят, когда держат и вбивают лицом в камень.

Он ставил нас парами и заставлял бить не по мишени, а по живому, отбиваясь, падая, поднимаясь и падая снова.

– Да, что ж ты такой тупоголовый? Зачем ты активируешь Корень раньше времени? – говорил он, роняя Тавра на плиты одним коротким движением бедра. – Ты уже бы умер, если бы это был враг.

– Я… – промямлил сын дружины, и отвёл взгляд в сторону.

– Покров не держи всё время, – объяснял он, выкручивая Сарну руку так, что тот шипел. – Он тебе не одеяло, чтобы кутаться. Он спичка. Чиркнул в нужный миг, и всё. Держишь дольше, жжёшь себя.

– Короткую Черту не путай с обычным ударом, – советовал он Варису, легко уходя из‑под его выпада в ту самую слепую зону, куда глаз не тянется. – Ударил бы кулаком, сберёг бы источник. Техника не для того, чтобы ею хвастать.

– Тяжёлую Черту без опоры не используй, – говорил он, подсекая Бренну под колено так, что она охнула. – Ударишь без Корня, сама за своим ударом и полетишь.

Это я запомнил особо. Не потому, что собирался бить Тяжёлой Чертой как все. В его словах и в этой связке удара и опоры, лежало то самое, к чему я по ночам подбирался с другого края.

Меня он «учил» чаще остальных. Потому что у меня всё выходило паршиво. Учитель запомнил мои успехи до этого и сейчас отказывался принимать провалы. Мой отклик запаздывал, источник проседал, и он это видел лучше меня самого.

Карн решил, если на меня давить и бить сильнее, то я обязательно всё пойму. Хороший способ, жаль, что я и так всё понимал, но сделать этого пока не мог. Но кое‑что у меня всё‑таки получалось.

Учитель двигался так, что его не поймать, даже Одру. Ребята просто получали своё наставление и валились. Я ловил его иначе, теперь я отчётливо слышал и чувствовал его источник. И раза три за эти дни, я едва не ушёл из‑под его руки за долю пульсации до того, как она меня достала.

И всякий раз мне приходилось силой давить в себе это короткое «едва», специально уводя верное движение в откровенно неуклюжий промах. Нарочно спотыкаться и подставляться под удары, только ради того, чтобы Карн ни в коем случае не заметил, как я свободно читаю его «Рваный шаг». Это становилось моим единственным скрытым преимуществом, которое я тайно оттачивал в спаррингах с ним.

На пятый день Карн вдруг решил свести нас не привычными парами, а выставил стенка на стенку, велев драться именно так, как мы научились с использованием техник. Тут в очередной раз наглядно вскрылось то, чего на самом деле стоят все мои школьные глифы.

Стоило нам только сойтись в бою, как я тут же привычно потянулся к Короткой Черте, чтобы гарантированно опередить Тавра на самом замахе. Глиф отозвался с предательским запозданием, из‑за чего рука дернулась совершенно не в тот миг, а следом само запястье обожгло такой резкой болью, что тренировочный деревянный меч просто сам собой выпал из ослабевших пальцев. Тавр не ожидал такого щедрого подарка. Он с размаху влепил мне прямо в грудь, заставив тяжело осесть на камень под общий короткий выдох остальных учеников.

– Подобрал оружие, – бросил Карн сверху. – В бою его тебе никто не вернёт.

Я послушно поднял меч, хотя тело всё ещё отказывалась нормально слушаться. Со стороны это выглядело ровно тем, чем казалось: у всех техника работает, а у деревенского валится из рук вместе с оружием. Бренна отвела глаза, будто ей было стыдно за меня. Мне было плевать, кто и что думает, потому что я учился немного другому и по своему.

За эту неделю в лечебную комнату попадал не только я. Тавр приходил с рассечённой бровью и разбитой губой и всё равно скалился, довольный собой. Сарн прибыл со сломанными пальцами и долго врал Сорре, что упал сам. Даже осторожный и вымеренный Варис, дважды уходил с поля, держась за рёбра.

Но всё равно самым «прилежным» посетителем лечебной комнаты, всё равно был я. Один раз Тавр притащил меня туда на себе, когда я не смог подняться после того, как Карн уронил меня трижды подряд. Тащил молча, сопя, и так же молча свалил на лавку. А на другой день я приволок на плече Сарна, которому Бранн сломал ногу, и тот весь вечер потом ворчал, что вовсе я его не тащил, что он сам шёл, а я просто путался под боком в ту же сторону.

Смешно… Даже сквозь молчание смешно.

Мейна реагировала на меня каждый раз одинаково, и с каждым разом всё внимательнее. Её даже одёргивала Сорра, за то что она очень долго возится со мной. Мне даже начало казаться, что я ей чем‑то приглянулся как больной. Вон сколько всего на мне отрабатывала, когда ей старшая показывала.

Ещё одна вещь оставалась неизменно. Мои холодные гнёзда… Сколько бы я не пытался использовать техники правильно, сколько бы энергии в них не вливал и не важно как долго. Результат оставался таким же.

Ночами в комнате всё шло по‑старому. Две узкие кровати, пятеро тел, одна очередь и вечный спор Тавра с Сарном, кому сегодня стелиться на голом полу и кому у входа. Только спорили они теперь тише, вполголоса, оглядываясь на дверь, чтобы никто не зашёл.

В первый вечер после лечебной я положил мешок под голову и лег на холодный камень прямо у двери. Никто не стал спрашивать, почему я не иду к кроватям и не участвую в их дележке самых лучших мест.