Страница 8 из 25
Глава 4. Тише, родители спят
Глава 4.
Тише, родители спят
Я не спала.
Конечно, не спала. Кто бы сомневался.
В половине первого я перестала притворяться, что читаю. Закрыла книгу — ту самую, которую везла через всю Европу и так и не открыла — и положила её на тумбочку. Выключила ночник. Осталась только луна за окном и мерцание навигационных огней на море.
Комната наполнилась звуками. Цикады. Далёкий лай собаки. Тиканье часов на кухне — я слышала его сквозь пол. И своё дыхание. Слишком частое. Слишком громкое. Я была возбуждена до предела, низ живота налился желанием поскорее испытать удовольствие.
Я лежала на боку, лицом к двери. Простыня натянута до подбородка — хотя в комнате было душно. В одной руке — телефон, который я проверяла каждые пять минут. Сейчас было 01:47.
Он действительно придёт?
А если нет? Если он просто согласился из вежливости, а сам уже спит, свернувшись калачиком под своим одеялом, и ему снятся девятнадцатилетние девушки с ровными загорелыми животами? И просто решил посмеяться над взрослой женщиной?
Я представила его с кем-то его возраста, и меня накрыла досада. Глупо. У него нет никаких обязательств передо мной. У нас вообще ничего нет общего, кроме одного поцелуя и обещания, которое он, возможно, уже позабыл.
В 01:55 я села. Натянула халат поверх ночной шёлковой сорочки, тёмно-бордовой. Такие вещи я покупала для себя. Для скрашивания своего одиночества. Чтобы даже когда никто не видит, по-настоящему чувствовать себя женщиной.
Сегодня он увидит.
Если конечно придёт.
В 01:58 я встала. Подошла к двери. Прижалась ухом к деревянной поверхности.
В доме было абсолютно тихо.
Я уже повернулась, чтобы уйти обратно в постель — и, чёрт с ним, пусть спит, дура старая, что ты себе напридумывала. Я услышала шаги.
Лёгкие. Почти неслышные. Платон крался по коридору на втором этаже.
Его комната была в конце коридора. Моя — в середине. Ему нужно было пройти мимо спальни родителей — и сейчас, в этой тишине, я слышала, как он старается ступать бесшумно.
Скрипнула половица. Пауза. Ещё шаг.
Он у моей двери.
Я отступила на шаг, выпрямила спину. Пригладила волосы — дурацкий жест, он и так еле увидит меня в полутьме.
Тихий стук. Один. Короткий.
Я сразу же открыла.
Платон стоял на пороге в одних спортивных штанах — серых, свободных, низко на бёдрах. Без футболки.
Торс я видела и раньше — мельком, издалека. Но сейчас, в полуметре, при свете луны, это было... другое. Плечи — шире, чем казалось. Грудь — не перекачанная, как у культуристов, а рельефная, с чёткими линиями. Тёмные соски. Лёгкая дорожка волос от пупка, уходящая за резинку штанов.
Я смотрела дольше, чем следовало.
— Заходи, — шепнула я, отступая вглубь комнаты.
Он шагнул внутрь. Я закрыла дверь — медленно, чтобы щелчок замка не разбудил его родителей. И повернулась к нему.
Он не двигался. Просто стоял посреди комнаты, руки по швам, и смотрел на меня так, будто я была единственным источником света.
— Ты пришёл, — сказала я. Глупо. Это же очевидно.
— Я ведь обещал.
— Ты мог передумать.
— Не мог. — Он сделал вдох — глубокий, как перед прыжком в воду. — Я весь день об этом думал. Я не спал.
— Я тоже.
Мы говорили полушёпотом. В доме спали его родители. Это добавляло остроты происходящему — как будто мы делали что-то очень запрещённое. Что, в общем-то, так и было.
— Подойди ко мне, — сказала я.
Он подошёл. Сделал два шага — и остановился вплотную. Я чувствовала его дыхание на своей макушке. Он был намного выше меня — даже без обуви.
Я подняла руку и коснулась его груди. Подушечками пальцев — сначала осторожно, потом нажимая чуть сильнее. Кожа была по молодому горячей. Под ней — мышцы, твёрдые, как камень.
— Ты красивый, — сказала я. — Ты ведь и сам это знаешь?
— Ты мне льстишь.
Я чувствовала, как напряжено его тело — не от страха. От ожидания, что будет дальше.
— Скажи мне, Платон. У тебя был кто-то?
Он понял, про что я спрашиваю.
— Нет, — выдохнул. — Никого.
— Совсем?
— Целовался. Пару раз. В школе. И всё.
Я должна была это знать. Не для того, чтобы остановиться. А для того, чтобы понять — с какой осторожностью мне нужно с ним обращаться. И с какой жестокостью — если он этого захочет.
— Ты хочешь, чтобы я тебя научила? — спросила я прямо, глядя в глаза.
Он сглотнул. Я видела, как движется его мощная шея.
— Да.
— Боишься?
— Совсем немного.
— Хорошо. Бояться — нормально. — Я провела ладонью вниз, от груди к животу. Почувствовала, как мышцы сократились под моими пальцами. — Не нормально — притворяться, что не боишься.
Его рука легла мне на талию. Сверху на халат. Но даже через ткань я чувствовала жар его ладони.
— Что я должен делать? — спросил он.
— Пока ничего.
Я взяла его за запястье — широкое, сильное — и положила его ладонь себе на шею. Там, где бился пульс. Он не сжал. Не погладил. Просто держал. И это «просто» было эротичнее любого движения.
Я потянулась к его губам сама.
Поцелуй был глубже, чем на террасе. Язык в язык. Медленно, смачно, так, что я чувствовала вкус его слюны — сладковатый, молодой. Он отвечал. Копировал мои движения. Но через минуту начал придумывать свои — легонько прикусил мою нижнюю губу, и я ахнула в его рот.
— Тебе нравится? — спросил он, отстраняясь.
— Очень.
— Продолжим?
— Ещё бы.
Он целовал меня. Раз за разом — то нежно, то требовательнее, пока я не упёрлась спиной в стену. Тогда его руки скользнули под халат, на голую кожу — на поясницу, на бока. И замерли.
— Можно? — спросил он.
Господи. Спрашивает разрешения. Девятнадцатилетний мальчик спрашивает тридцативосьмилетнюю женщину, можно ли потрогать её за талию. Да возьми меня всю, я и слова против не скажу.
— Можно, — выдохнула я. — Прикасайся везде, где захочешь.
Он провёл ладонями вверх, до рёбер, почти коснувшись груди. Остановился. Посмотрел на меня — не как на «тётю», не как на «мамину подругу». Как на женщину, которую он боялся спугнуть своим напором.
— Я не знаю, как это делать правильно, — сказал он.
— А ты не думай как «правильно». Делай то, что чувствуешь.
Тогда он взял мою грудь. Сразу обеими руками — через тонкий шёлк сорочки. Чуть сжал. Потом сильнее. Я прикусила губу, потому что это было... хорошо. Грубо. Неумело. Но так искренне, что у меня перехватило дыхание.
— Ты дрожишь, — заметил он.
— Да, я дрожу.
— Это плохо?