Страница 3 из 25
Я спустилась по каменной лестнице, вырубленной прямо в скале. Тридцать ступеней. На последней неудачно подворачиваю лодыжку — надо было не пить даже треть этой рюмки. Чёрт!
Пляж был маленьким, песочным с галькой, общим на три дома — Ларисы и двух соседних вилл. Сейчас, в половине двенадцатого ночи, там никого не оказалось.
Душ — обычная труба с лейкой, воткнутая в скалу — давал чуть тёплую воду, нагретую за день. Я встала под него, не раздеваясь. Лёгкое платье намокло мгновенно, прилипло к животу, к бёдрам. Не беда. Вещи я никогда не жалею.
Вода текла по лицу, по шее, в вырез декольте. Я запрокинула голову, закрыла глаза.
Спустя пол минуты услышала шаги по гальке.
Я не оборачивалась специально. Надеялась, что это сосед. И что он пройдёт мимо.
— Ты забыла полотенце, — сказал Платон.
Я открыла глаза. Он стоял всего в трёх шагах от меня. В руках держал махровое полотенце, большой синий рулон. На нём были те же шорты и футболка. Под футболкой проступал рельеф его пресса, откровенный, я бы даже сказала наглый. Влажная ткань прилипла к груди так же, как платье прилипло к моему телу.
— Спасибо, — я взяла полотенце. — Можешь идти. Я скоро вернусь.
— А если не хочу?
Моё сердце гулко застучало. Как в тот раз, когда в семнадцать лет я впервые прыгнула с тарзанки.
— Платон.
— Я просто смотрю, — он не двинулся с места. — Ты красивая, тётя Марина. Даже очень.
— Это неуважение.
— К кому?
— К твоей матери. Ко мне. К себе, в конце концов.
Он сделал шаг. И остановился в полуметре. Я чувствовала запах его кожи — соль, солнце, гель для душа.
— Моя мать заснула на террасе. Отец убирает гриль. У нас есть минут десять.
— Для чего?
Он медленно протянул руку. Очень медленно — так, что я могла отшатнуться сто раз. Но я этого не сделала.
Его пальцы коснулись моего плеча — там, где мокрое платье открывало кожу.
— Для того, чтобы ты перестала врать себе, — сказал он тихо. — Ты совсем не хочешь, чтобы я уходил.
Я и правда не хотела.
Вот это было страшно.
Я взяла его за запястье очень крепкое и сильное, с твёрдой костью, с бьющейся под кожей голубой веной — и отвела его руку в сторону.
— Десять минут прошли, — сказала я. — Спасибо за полотенце. Спокойной ночи.
Развернулась и пошла к лестнице. Каблуки вдавливались в песок, платье хлюпало, а моя челюсть была сжата так, что ныли зубы.
Он не окликнул. И не стал меня догонять. Это было хуже всего.
Потому что тишина за спиной означала: он всё понял. Он знал, что я солгала. И что завтра — или через день — он повторит свою попытку.
А я позволю.
Потому что в тридцать восемь лет устаёшь быть правильной. Устаёшь выбирать удобное. Устаёшь просыпаться в постели, где вторая сторона постели пустая и холодная.
И однажды ночью, под греческими звёздами, когда из динамиков доносится музыка, от которой хочется танцевать бёдрами — ты понимаешь: то, что ты называла покоем, было просто долгой серией ответов «нет».
А «да» всё это время ждало.