Горький дым

Глава 17

Иван Павлович незаметно для себя задремал. Усталость, накопившаяся за несколько бессонных суток, взяла своё — несмотря на всё напряжение и тревогу, которая не отпускала его ни на минуту. Он сидел на стуле рядом с кроватью Анны, держа её за руку, и веки его тяжелели, становились свинцовыми. Он пытался бороться со сном, встряхивал головой, тёр глаза, но тело отказывалось подчиняться.

Наконец, он провалился в липкую, тягучую дремоту — не сон, скорее забытье, где всё плыло и смешивалось. Ему снилась Волга, летняя, жаркая, и Анна, стоящая на берегу, смеющаяся, с распущенными волосами. Она махала ему рукой, звала к себе, и он шёл к ней по воде, но вода становилась всё глубже, тяжелее, и он не мог дойти.

А потом — резко, как удар, — что-то изменилось.

Иван Павлович очнулся мгновенно, словно его толкнули. Сердце заколотилось где-то в горле, в голове зашумело. Он не понял сразу, что его разбудило, но что-то было не так. Что-то изменилось в дыхании Анны — оно стало короче, поверхностнее, с каким-то тревожным, прерывистым звуком.

Он вскинул голову, посмотрел на жену. Лицо её было бледным — бледнее, чем раньше, почти серым. Губы побелели, и на висках выступила испарина, мелкая, холодная.

— Анна? — позвал он, сжимая её руку. — Аннушка, ты слышишь меня?

Она не ответила. Только дыхание её стало ещё чаще, ещё поверхностнее.

Петров вскочил, чувствуя, как внутри поднимается ледяная волна паники. Он приложил ладонь к её лбу — холодный, влажный. Потом — к шее, проверяя пульс. Слабый, нитевидный, почти неощутимый.

— Чёрт, — выдохнул он.

Проспал!

Он оглянулся на дверь, и в то же мгновение заметил пятно на простыне. Тёмное, расплывающееся, увеличивающееся на глазах. Кровь.

— Анна! — крикнул он, но она не открыла глаз. — Анна, держись! Я сейчас!

Он выбежал в коридор, почти не помня себя. Голос его сорвался, когда он закричал:

— Врача! Срочно! Врача!

Из сестринской выскочила молодая медсестра, испуганная, с круглыми глазами.

— Что случилось, товарищ Петров?

— Кровотечение! — выдохнул он. — У жены началось кровотечение! Быстро позовите профессора Вартаняна! И ассистента! Живо!

Сестра бросилась бежать, на ходу что-то крича коллегам. Петров вернулся в палату, сел на край кровати, взял жену за руку.

— Анна, милая, слышишь меня? — проговорил он. — Доктор сейчас придёт. Всё будет хорошо. Ты только держись. Пожалуйста, держись.

Но она не отвечала. Дыхание её стало совсем слабым, почти неслышным.

Через две минуты в палату вбежал Вартанян — с засученными рукавами, без халата, видно, его подняли с места. Лицо старого профессора было сосредоточенным, тревожным. Он подошёл к кровати, отодвинул Петрова, быстро проверил пульс, поднял веки Анны, заглянул в глаза, потом откинул простыню.

Пятно крови расплылось уже почти на пол-простыни. Тёмная, густая кровь сочилась из-под одеяла, пропитывая матрас.

— Черт побери! — выругался Вартанян впервые за всё время. — Внутреннее кровотечение.

Он повернулся к сестре, которая вбежала следом:

— Кровь! Готовьте переливание! И вызывайте хирурга! Немедленно!

— Но, профессор, все хирурги в соседнем корпусе, на вызове…

— Тогда звоните! Бегом!

Вартанян снова повернулся к Петрову, который стоял как вкопанный, глядя на кровь на простыне.

— Иван Павлович, вы должны держать себя в руках, — сказал он резко. — Я буду делать операцию. Срочное кесарево сечение. Без промедления. Если она потеряет ещё столько же крови — мы её не спасём. Вы меня понимаете?

— Я понимаю, — перебил Петров. — Я сам хирург. Я понимаю риски. Но я также знаю, что если мы не сделаем операцию сейчас, она умрёт. Ребёнок тоже. Так что…

Он перевёл дыхание, сжал кулаки. И вдруг выпалил:

— Я буду ассистировать.

Вартанян удивлённо поднял бровь. Он посмотрел на Петрова долгим, изучающим взглядом, потом покачал головой:

— Исключено, Иван Павлович. Это ваша жена. Вы не можете оперировать собственную жену. Это против всех правил, против этики, против здравого смысла. Вы будете мешать. Вы потеряете хладнокровие. Да вы все и сами прекрасно знаете, что я вам говорю.

— Я хирург, — твёрдо сказал Иван Павлович. — Я оперировал сотни людей. На фронте — раненых, в госпиталях — тяжелейшие случаи. Я знаю, что делаю.

— Это другое, — возразил профессор. — Это ваша семья. Ваша жена. Вы не сможете мыслить трезво, когда на столе будет лежать она.

— Смогу, — Петров шагнул вперёд. — Профессор, я понимаю ваши сомнения. Я понимаю, что это нарушение всех норм. Но посмотрите на меня. — Он развёл руки, показывая, что не дрожит. — Я стою перед вами. Я собран. Я знаю, что нужно делать. Я буду помогать.

— А если вдруг нужно будет сделать… выбор? Вы понимаете, о чем я. Вы врач и точно знаете, о чем я говорю.

— Я понимаю, — кивнул доктор.

— Бывает так, что врач должен сделать выбор, очень непростой выбор. А когда на столе собственная жена…

— Я все понимаю, — с нажимом повторил Иван Павлович. — Поверьте, я не буду помехой. Выбор будет сделан с учетом обстановки и наилучшего исхода.

Последние слова, не смотря на свою сухость, дались ему очень тяжело.

Вартанян молчал, глядя на Ивана Павлович. Потом переглянулся с сестрой. Та пожала плечами.

— Вы рискуете, Иван Павлович, — сказал профессор. — Если что-то пойдёт не так — вы будете винить себя до конца жизни. Вы это понимаете?

— Понимаю, — кивнул Петров. — Но если я не пойду, я буду винить себя ещё больше. Потому что я могу помочь. Я знаю, как это делается. Я делал это сотни раз. Разница только в том, кто лежит на столе.

Он шагнул к Вартаняну, заглянул в глаза старому профессору:

— Я не прошу вас отдавать мне скальпель. Я не прошу вас доверить мне всю операцию. Я прошу разрешить мне быть рядом. Держать инструменты, подавать зажимы, держать края раны. Я буду делать то, что вы скажете. Я буду вашими руками. Только дайте мне быть там. Пожалуйста.

Голос его дрогнул на последнем слове, но он сдержался. Не позволил себе заплакать.

Вартанян смотрел на него долгую, тягучую секунду. Потом перевёл взгляд на дверь палаты, за которой лежала Анна Львовна. Помолчал.

— У нас нет времени спорить, — сказал он наконец. — Кровотечение усиливается с каждой минутой. Если мы будем ждать ещё десять минут — будет поздно.

Он помолчал, и лицо его стало жестче.