Страница 41 из 49
Максим поправлял меня чаще, чем обычно. Не потому что я делала хуже, а потому что мы были почти одни. Он мог подойти ближе, положить ладонь между лопаток, развернуть плечо, проверить, не зажимаю ли шею. В общей группе эти прикосновения растворялись в шуме. Здесь каждое попадало точно в нервы.
— Не поднимайте плечи к ушам.
— Они хотят спрятаться от вашей критики.
— Передайте им, что критика конструктивная.
— У меня все тело уже боится вашей конструктивности. Даже здоровая нога притворяется больной, чтобы не участвовать.
— Зато руки работают.
Он присел передо мной, взял мое запястье и показал траекторию движения. Пальцы у него были теплые, крепкие, чуть шероховатые. Я смотрела куда угодно — на гантель, на край навеса, на мокрую после ночи траву, — только не на его лицо. Потому что стоило посмотреть, как он сразу замечал.
— Дышите, Тамара.
— Я дышу.
— Вы задерживаете дыхание, когда злитесь или смущаетесь.
— Значит, я просто злюсь. Очень качественно и глубоко.
— Приму эту версию.
В середине дня нам выдали телефоны на час. Это был официальный личный период, и участницы разошлись кто куда: кто-то звонил детям, кто-то фотографировал себя на фоне палаток, кто-то жаловался мужу на режим, а кто-то, как Лариса, отправлял сестре голосовое сообщение длиной почти в судебное заседание.
Я устроилась на лавке у края площадки, вытянула больную ногу и включила телефон. Сначала посыпались уведомления от банков, магазинов, рабочих чатов и мамы, которой я коротко написала, что жива, здорова, ем кашу и почти не страдаю. Мама ответила смайликом с сердечком и фразой: «Горжусь тобой». Я улыбнулась.
Потом увидела сообщения от бывшего.
Сначала старое: «Ну как твой лагерь?»
Через день: «Ты правда туда поехала из-за меня?»
Еще одно, вчерашнее: «Том, не обижайся, я же хотел как лучше. Ты сама говорила, что хочешь заняться собой».
И последнее — ссылка на фото. Он выложил снимок из кафе. Та самая девушка, тонкая, светлая, в белой рубашке, сидела рядом с ним, положив руку ему на плечо. Подпись была нейтральная, почти невинная: «Хороший вечер».
Хороший вечер.
Вот так просто. У кого-то хороший вечер, а у кого-то мокрый бинт на ноге, овсянка без сахара, гантели и ощущение, что тебя опять сравнили, даже если никто вслух ничего не сказал.
Я заблокировала экран и положила телефон рядом.
— Плохие новости? — спросил Максим.
Я вздрогнула. Он стоял у края навеса с бутылкой воды. Видимо, подошел тихо, а я слишком глубоко провалилась в собственное болото.
— Просто бывшая жизнь передает привет.
— Отвечать будете?
— А что написать? «Привет, спасибо, что своим предательством подарил мне возможность ползать по грязи, растягивать лодыжку и есть творог без сахара»? Звучит длинно. Он не любит сложные тексты.
Максим сел на край соседней лавки.
— Ненавижу, — сказала я тихо. — Смешно, да? Я взрослая. Я умная. У меня подруги, работа, мозги, чувство юмора. А потом он выкладывает фото с худой девушкой, и я снова смотрю на себя как на ошибку, которую надо исправлять упражнениями.
Максим повернул голову.
— Он не сделал вас недостаточно привлекательной. Он просто говорил достаточно долго, чтобы вы начали сомневаться.
Я перестала крутить телефон в руках.
Фраза легла так точно, что даже возразить не получилось.
— Это звучит хуже, чем «он козел», — сказала я.
— Но полезнее.
— Вы всегда такой практичный?
— Когда хочется сказать что-то грубее — да.
Я посмотрела на него. В челюсти у Максима ходил напряженный мускул. Он злился, но не на меня. И это странно грело — не как романтическая свечка, а как нормальный костер, к которому можно подставить озябшие руки.
Вечером был общий сбор у костровой зоны. После ужина нам разрешили сидеть с чаем, пока инструкторы обсуждали завтрашнее расписание. Воздух стал прохладным, трава темнела, над чашей с огнем поднимались искры. Я сидела на лавке, завернувшись в толстовку, и пыталась делать вид, что не мерзну. Нога лежала на низкой скамье, бинт немного давил, но боль стала тише.
Лариса сидела ближе к Валере и рассказывала ему, что его «умница» сегодня чуть не разрушило ее репутацию независимой женщины. Валера слушал с каменным лицом, но чашку чая ей подал раньше, чем она попросила. Марина сидела на другой стороне, холодновато отвечая Эдику. Днем она увидела, как он улыбался другой участнице тем самым своим легким, теплым, универсальным способом. Формально ничего страшного не случилось. Неформально Марина закрылась так быстро, что даже я почувствовала сквозняк.
— Вы сердитесь, — сказал ей Эдик, присев рядом.
— Я наблюдаю.
— Обычно вы язвите активнее.
— Экономлю силы. Улыбайтесь кому-нибудь еще, у вас это хорошо получается.
Эдик на секунду растерялся. И впервые за все время не нашел мгновенного ответа.
Я не успела досмотреть эту сцену, потому что рядом опустился Максим. Он молча снял свою куртку и накинул мне на плечи.
Куртка была теплая, тяжелая, пахла дождем, лесом и им.
— Я не просила.
— А я не спрашивал.
— Очень демократично.
— Вы дрожите уже пять минут.
— Я выразительно поддерживаю атмосферу у костра.
— Поддерживайте в куртке.
Я хотела снять ее из принципа. Правда хотела. Но внутри сразу стало теплее, плечи перестали поджиматься, а рука сама потянула край куртки ближе к груди. Принцип посмотрел на тепло, вздохнул и умер достойно.
Некоторое время мы молчали. Вокруг смеялись, переговаривались, звякали кружки. Огонь трещал тихо, почти уютно. Я смотрела на пламя и вдруг спросила:
— Почему вы вообще согласились на этот проект? Вы же могли тренировать спортсменов, военных, кого угодно. Зачем вам мы? Женщины, которые спорят с овсянкой, прячут батончики и требуют признать куриную грудку строительным материалом.
Максим повернул кружку в руках.
— После службы я какое-то время готовил людей к тяжелым физическим задачам. Там проще. Человек знает, зачем пришел. Ему можно приказать, можно жестко поставить рамки. Он сопротивляется, но понимает правила. С гражданскими сложнее. Здесь нельзя просто сказать «делай». Вернее, сказать можно, толку будет мало. У каждого свое «не могу». У кого-то тело не привыкло. У кого-то страх. У кого-то чужой голос в голове. У кого-то привычка заранее сдаваться, чтобы не было больно проиграть.
— И вам нравится это распутывать?