Добрые духи

Глава 22

Нолан

Когда я был мальчишкой, мне вдруг взбрело в голову, что я могу летать.

Мама, конечно, пыталась меня вразумить, дала мне подзатыльник и велела лучше заняться стиркой. Мол, если уж я такой чертовски хороший летун, то могу полететь и сделать это.

Но мысль во мне засела, и примерно через неделю я попытался прыгнуть с одного из небольших обрывов в нашей рыбацкой деревушке. Я не полетел, но зато умудрился так вывернуть колено, что вышла та ещё заварушка. Почти месяц я не мог нормально ходить.

Не вспоминал об этом годами, но сейчас вспоминаю, всё тело пульсирует так, будто я снова ударился о каждый острый камешек того выступа.

Я резко просыпаюсь, в горле ком, глаза сухие. Голова раскалывается так, будто кто-то приложил лопатой прямо по виску, но рядом со мной устроилось маленькое тёплое тело.

Осознание накатывает ленивыми волнами — приближается и снова отступает. Ускользает.

«Гарриет», — лениво думаю я, чувствуя, как тело передо мной шевелится.

Последнее, что я помню, мы перемещались во времени. Цвета, огни и.. слишком много звука. Новая волна боли бьёт по черепу.

Я подтягиваю Гарриет ближе, сгибая пальцы.

Обнимаю её.

«Она здесь», — пытаюсь я убедить себя. — «Она в безопасности».

«Ты не отпустил её».

— Ох.. — бормочу я, будто рот набит ватными шариками. Облизываю губы и пробую снова. — Что случилось?

Гарриет шевелится, ёрзая между моих бёдер.

Она вытягивает ноги, потом снова подтягивает их к моим.

Из груди вырывается хриплый звук. Некоторые мои сны начинались именно так.

Голова снова тупо пульсирует, и я стону. Я бы спросил, умер ли я, но и так знаю ответ.

Провожу ладонью по бедру, покрытому шёлком.

— Гарриет?

— Я здесь, — шепчет она. Голос сонный и медленный. Ниже обычного. Он будто скользит по моим плечам и оседает где-то низко в животе — там, где её тело прижато ко мне вплотную. — Ты очнулся?

Я распахиваю глаза и щурюсь. Мягкий утренний свет просачивается в комнату через щель в шторах. Мы завернуты в кокон из мягких фланелевых простыней, сверху — плотное мятно-зелёное одеяло. Простыни кремового цвета, по ним повсюду крошечные медвежата на санках. Я смотрю на них в растерянности.

Я в спальне Гарриет. Точнее, я лежу с Гарриет в её постели, прижавшись к ней «большой ложкой» и стискивая её так, будто я один из тех медвежат на её простынях.

— Очнулся?

— Ты всю ночь то приходил в себя, то снова отключался.

Я хмурюсь. То приходил, то отключался.. от чего? Сознания? Это бы объяснило головную боль, грозящую расколоть мне череп.

— П-похоже, да, — думаю, — я очнулся.

Я пытаюсь шевельнуться, но ощущение такое, будто по мне прошёлся грузовой корабль. Тело будто налито свинцом, а в мозгу перекатываются шарики.

— Что случилось? — я зарываюсь глубже в гнездо из одеял и понимаю, что на мне нет рубашки. Шевелю ногами. Брюк тоже. — Где моя одежда?

— Предполагаю, там же, куда исчезла моя, — Гарриет отстраняется, садится, упираясь в мягкое зелёное изголовье. Оно почти идеально совпадает по цвету с пижамой, которая на ней. Шёлковая, струящаяся, жалкие клочки ткани на её сливочной коже. Она откидывает волосы назад, внимательно наблюдая за мной. — Что ты помнишь?

Моё внимание цепляется за тонкую бретельку её майки.

— Что?

— Что ты помнишь? — повторяет она, медленно выговаривая слова. — Про прошлую ночь.

Всё обрывочное и мутное, как будто пытаешься смотреть сквозь дно запотевшего стакана. Я с кряхтением переворачиваюсь на спину в её постели, дурацкие простыни путаются вокруг моего торса, и я вдавливаю кулаки в глаза.

— Моя магия вышла из-под контроля. Я пытался её остановить, но не смог.

Я помню животный, закостянелый ужас, когда я пытался обхватить кулаком ту золотую нить магии и не смог ухватиться. Зато она ухватилась за меня, обвилась вокруг моих рук широкими, сверкающими полосами.

Я помню, как мы перемещались, как мелькали образы. Воспоминания из прошлого Гарриет и моего, сплетались так быстро, что становились неразличимыми. Образы, так сильно отражающие друг друга, что казалось, будто они сливаются, занимают одно и то же место.

Я помню, как мы переместились обратно в «Воронье гнездо». Резкая боль у самого основания черепа. Покалывание в ладонях.. и потом..

Ничего.

Я ничего не помню.

— Я вырубился? — спрашиваю я Гарриет.

Она кивает, прикусив нижнюю губу.

— Да.

Она тянется и проводит пальцами по моему лбу. Болит — прямо над левой бровью. Я тянусь головой к её прикосновению, и её пальцы смещаются выше, зарываясь в мои волосы.

Гарриет улыбается.

— Ты довольно сильно приложился головой о прилавок. Я уже думала, придётся вызывать какого-нибудь духовного целителя.

— Духовных целителей не существует, — объясняю я, не открывая глаз. — У призраков нет врачей и медсестёр, потому что призраки не получают травм. Мы не из этого мира. Мы не истекаем кровью. У меня вообще не должно было быть синяка. Как ты притащила меня сюда?

— Мне удалось достаточно привести тебя в чувство, чтобы поднять с пола, но ты был.. в основном не в себе.

Её взгляд уходит на покрывало, она теребит торчащую нитку. Я подозрительно прищуриваюсь. Гарриет не из тех, кто фильтрует свои мысли. По крайней мере, не со мной.

Я выискиваю в себе терпение — немногое, что у меня осталось.

— Что значит «в основном не в себе»?

— Ты.. говорил кое-что.

— Что именно?

— Ты много говорил про мои волосы, — отвечает она. Волосы, о которых идёт речь, рассыпаются по её плечам. — Ты сказал, что у меня в волосах целые вселенные, что бы это ни значило. Что ты хотел бы завернуться в них, как в одеяло.

Ладно. Ну. Теперь хотя бы понятно, отчего она колебалась с ответом.

— Это, эм.. — трагично. Стыдно. Чертовски неловко.Я чешу за ухом. — Я ещё что-нибудь говорил?

— Ты говорил кое-что про своего отца. Про людей, которых я не знаю, и места, про которые я не понимаю. Полёты? Скалы? Был целый монолог про мяту, который каким-то образом перетёк в то, как ты устал, — её рот опускается в хмурой улыбке, и она сжимает моё предплечье поверх одеяла. Рассеянно выводит там узор. — Ты спросил, есть ли у меня ещё лимонные леденцы, и ты был.. очень ласковый.

— Ласковый, — повторяю я.

Янтарные глаза встречаются с моими, и тут же она отворачивается. Щёки у неё розовеют.

— Да.