Страница 46 из 112
— Потому что ты немного взвинчен.
Я протискиваюсь мимо него в гостиную и сразу направляюсь к банке для печенья в форме снеговика на каминной полке. Там я держу запас леденцов-тросточек на случай экстренной эмоциональной поддержки. Сейчас самое время.
К сожалению для меня, в банке отчётливо не хватает леденцов. Похоже, за последние полтора месяца мне пришлось немало поддерживать себя эмоционально.
Я бросаю пустую банку и перехожу к пряничному домику под ёлкой, поднимаю крышку и заглядываю внутрь.
Нолан послушно следует за мной, от пряничного домика, к дивану, к хлебнице на кухне.
Каждое тайное место — пусто.
— Я, правда, ем столько конфет?
Нолан прислоняется к дверному косяку, скрестив руки на груди.
— Да, — констатирует он. — Ешь.
Я выдыхаю через нос и смотрю в потолок.
Я раздражена, но больше всего — меня бесит это.
Краем взгляда вижу, как Нолан подходит ближе.
— Почему ты за мной ходишь? — огрызаюсь я.
— Я иду туда, куда идёшь ты, Гарриет, — отвечает он.
Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Никогда не просила ни о чём из этого. И уж точно не просила призрака, который торчит рядом только потому, что обязан. Это постоянное напоминание — щепотка соли на едва затянувшихся ранах.
Никто никогда не оставался. Никто никогда не выбирал меня. Мне не нужно, чтобы он постоянно напоминал, что он здесь лишь потому, что должен.
— Потому что ты меня преследуешь, — говорю я в потолок, резче, чем хотела.
Кончики пальцев мягко касаются моей щеки. Нолан держит леденец-тросточку прямо перед моим носом.
Я колеблюсь, потом беру его.
— Почему ты расстроена? — спрашивает он, пока я яростно грызу конец мятной палочки. Это мой любимый бренд, с тонкими красными полосками, а не с толстыми. — Я думал, ты обрадуешься.
— Ты довольно быстро передумал. Извини, если я не в восторге.
— Не так быстро, как тебе кажется, и не только прошлое заставило меня передумать.
— Что это значит?
— Есть и другое. То, что.. убедило меня, что, возможно, ты можешь мне помочь. Как ты и сказала.
Я перекладываю леденец на другую сторону рта.
— И что это за другое?
Румянец окрашивает его щёки прямо под щетиной. Кровь с молоком для моего любопытства.
— Я обязан этим делиться?
Я киваю. Я ни за что не выпущу его из этой комнаты без объяснений. После всего — это самое малое, что он может сделать.
Он вздыхает и запрокидывает лицо к потолку, шея и челюсть очерчены резко. Он, правда, выглядит так, будто из другого мира, другого времени. Как выцветшая фотография на самом дне сундука, помятая по углам, с рваными краями. Потемневшая в одних местах, выцветшая в других.
Что-то оставленное. Что-то забытое.
— Всё меняется. Я чувствую, как меняется. Это как.. как небо, да? Перед снегом. Когда ночь задерживает дыхание, и тучи сгущаются. Когда ещё не совсем темно, но.. уже смеркается. Фонарь. Вот что я чувствую. Будто зажгли фонарь. Я не знаю, как ещё это описать, — его взгляд ищет мой, на мгновение опускаясь, чтобы проследить контуры моего лица. Интересно, что он там ищет и сможет ли найти. Его рот тянется вверх с одной стороны, тень ямочек появляется на обеих щеках. — Ты — первое за сто лет, что заставило меня вообще что-то чувствовать, Гарриет Йорк, и я не думаю, что это случайность.
Я медленно выдыхаю. Трудно услышать эти слова и не привязаться к самой идее. Я никогда ни для кого не была особенной. Никогда ни для кого не была нужной. Единственное, какие чувства я обычно вызывала в других — смутное раздражение и разочарование.
Или хуже — вообще ничего.
Соблазнительно стать для Нолана чем-то другим.
И всё же. Мне нужно больше.
— Что изменилось? — спрашиваю я.
Его полуулыбка становится острее. Он тянется к одному из моих локонов, накручивает его на указательный палец и один раз дёргает.
— Ты имеешь в виду, кроме того, что мы попали в одно из моих детских воспоминаний?
Я киваю.
Он глубоко выдыхает, остальная ладонь проходит под моими волосами. Он касается задней стороны моей шеи, ладонь плотно прижимается к коже. Может, удерживает себя. А может — удерживает меня.
— Мне страшно, — признаётся он.
Я смягчаюсь.
— Чего?
Его взгляд мечется между моими глазами.
— Боюсь, если скажу вслух, это перестанет быть правдой.
— Ты можешь мне сказать.
Его пальцы сжимаются на затылке.
— Сегодня утром мой кофе был подгоревший, — он глотает. — На вкус был полное дерьмо.
— Эм.. ладно?
— Я мог это почувствовать, Гарриет. Я мог почувствовать вкус кофе сегодня утром и лимонной карамельки, которую ты дала мне. Я обжёг руку у камина на катке, и сегодня утром, когда я выходил из дома, мне было холодно. Я снова чувствую, — его глаза ищут мои. — Я чувствую довольно много.
В середине моей груди щемит боль.
— Что-нибудь ещё?
— Разве этого недостаточно?
— Есть кое-что, о чём ты мне ещё не сказал. Я вижу.
Его рот складывается в мрачную улыбку, челюсть напрягается и расслабляется.
— Мне приснился сон, — пауза. — Про тебя.
— Про меня?
— Ахм, — говорит он. — Про тебя.
— Ты же говорил, что тебе не снятся сны.
— Не снятся, — соглашается он, и голос проваливается куда-то ниже.
— Ох.
Я думаю о снах, которые снились мне о нём. О тёплом, зудящем ощущении под кожей. О том, как я иногда просыпаюсь, положив руку низко на живот. Жар приливает к щекам.
— Это был.. это был хотя бы хороший сон?
Его взгляд медленно проходит по моему лицу. Ниже, к V-образному вырезу моей пижамной майки и туда, где я совершенно точно не ношу лифчик. В уголке его рта появляется язык, и его ладонь сильнее сжимается на моём затылке. Из меня вырывается дрожащий вздох.
— Это был очень хороший сон, — хрипло произносит он.
У меня всё обрывается в животе. Я облизываю губы, и внимание Нолана смещается туда. Он ещё раз медленно обводит круг пальцами по выступу у основания моего позвоночника, и я вздрагиваю в своей пижаме.
Наверное, пульс сейчас как отбойный молоток. Как какая-нибудь тяжёлая техника, что разгоняется в работе всё сильнее, чем дольше я стою вот так, рядом с ним.
Но мне не стыдно. Я чувствую своё тело и его. Момент, который растягивается между нами, пока всё не становится вязким и медленным. Огни ёлки и гудок где-то через всю гавань. Ветер у окон и липкая мятная палочка, зажатая у меня во рту.
— Думаю, ты возвращаешь меня к жизни, Гарриет.
— Нелепое заявление.
Он пожимает плечами. Едва на сантиметр.
— Нет, если это правда.