Страница 175 из 177
Слишком крупные буквы. Неровные строки, ползущие вверх, словно автор спешил выплеснуть всё, что накопилось, не заботясь о красоте слога. Мать всегда писала так, словно даже бумага обязана была подчиняться её напору и истерике.
Пальцы крепче сжали рукоять трости. Дерево стало холодным и скользким.
Руаль заметил это движение. Мгновенно.
Он не спросил, хочу ли я открыть письмо. Не приказал секретарю выбросить его, как делал с другими назойливыми посланиями. Просто подошёл ближе и остановился рядом.
Ждал моего решения. Молча. Терпеливо.
— Дайте, — произнесла я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.
Секретарь положил конверт на стол. Тяжёлый, плотный.
Мелли перестала улыбаться. Увидела печать — простой сургуч, без герба, — побледнела и медленно опустилась в кресло.
— Это от неё? — тихо спросила она.
— Да.
— Не читайте, — попросила Мелли. Её голос дрогнул. — Пожалуйста. У нас сегодня был такой хороший день. Не портите его.
Именно поэтому я должна была прочесть.
Вскрыть конверт самой. Увидеть слова. И решить, имеют ли они ещё власть надо мной. Имеет ли тот человек, который предал, право входить в мой новый мир.
Я подцепила край печати ножом для бумаг. Лезвие легко рассекло сургуч.
«Дорогая Флорис».
Я остановилась на первой строке.
Когда-то мать читала мне письмо Эвелин, начинавшееся словами «Дорогая мамочка». Тогда двух слов хватило, чтобы уничтожить мою последнюю надежду на семейное тепло.
Теперь мать называла дорогой меня.
Только после того, как больше обратиться оказалось не к кому. Когда все мосты были сожжены, а деньги потрачены.
Я продолжила читать.
Мать писала, что три недели назад ночью спускалась по лестнице. Прислуги в доме почти не осталось. Кухарка ушла из-за невыплаченного жалованья, новая горничная потребовала расчёт, а нанимать новых людей оказалось не на что. Дом пустел, обрастая паутиной и долгами.
Матери захотелось воды.
Она взяла свечу и пошла сама.
На середине лестницы у неё закружилась голова. Старость и стресс сделали своё дело. Нога соскользнула со ступени. Мать упала, ударилась спиной о каменный выступ и больше не смогла подняться.
Свеча выпала из руки. Загорелась дорожка. Огонь перекинулся на портьеру, и, если бы соседский кучер не заметил дым и не поднял тревогу, дом мог сгореть дотла, похоронив под собой последние остатки былого величия Моллардов. Он выломал дверь, когда языки пламени уже вовсю доедали занавески. И спас жить миссис Моллард. Дом спасли чуть позже. Правда, холл изрядно выгорел. И все, чем гордилась мама, все самое лучшее, выставленное «для гостей» было безвозвратно утрачено.
Позвоночник оказался сломан.
Обычный лекарь сумел соединить кости, но ноги оставались неподвижными. Для восстановления требовался сильный маг. Лечение стоило дорого.
Очень дорого.
Мать несколько раз писала Эвелин.
Сначала просила приехать. Потом требовала. Обвиняла её в неблагодарности, напоминала о деньгах, спасённом доме и материнской любви, которую она так щедро раздавала раньше.
Эвелин не приехала.
Она ответила один раз. Сообщила, что муж снова проиграл значительную сумму, детям требуется новая одежда, а поездка в столицу невозможна из-за болезней младшего ребёнка. Денег на лечение у неё тоже нет. Она сама едва сводит концы с концами, перебравшись из столичной резиденции в поместье за пределами столицы. Потому что столичную резиденцию пришлось продать за долги.
Последние строки мать писала другим почерком. Чернила расплылись, будто на бумагу падали слёзы. Или дрожали руки.
Она боялась.
Боялась остаться одна в большом, пустом доме. Боялась боли, которая не стихала ни на минуту. Боялась, что никогда больше не встанет и умрёт в собственной грязи, как когда-то умирала я.
Просила меня приехать. Просила прислать денег.
Напоминала, что она моя мать. Что кровь гуще воды. Что прощение — добродетель истинной леди.
Письмо дрогнуло в моих руках.
Не от жалости.
Где-то глубоко внутри меня отозвалась другая комната. Грязная сорочка, остывшая еда, недоступный стакан воды. Мокрая простыня, которую некому было сменить, потому что мать была занята подсчётом денег. Дверь, за которой мать отдавала мои деньги и мою надежду неблагодарной сестре.
Я ждала, что испытаю радость.
Злорадство.
Торжество справедливости.
Но чувствовала только холодное, почти безразличное спокойствие. Как после долгой болезни, когда жар наконец спадает, оставляя после себя слабость и ясность ума.
Мать получила не наказание.
Она получила возможность понять. Почувствовать на собственной шкуре то, через что прошла я.
Вопрос был лишь в том, воспользуется ли она этой возможностью. Станет ли она лучше? Или просто озлобится ещё сильнее?
— Что она пишет? — тихо спросила Мелли, нарушая тишину.
Я передала ей письмо.
Мелли читала быстро, её глаза бегали по строкам. Её губы задрожали, но не от сочувствия к матери. Дойдя до слов об Эвелин, Мелли несколько раз перечитала абзац, словно не верила своим глазам.
— Любимая дочь даже не приехала, — произнесла она. В голосе звучало недоумение.
— У любимой дочери всегда находились дела поважнее, — равнодушно ответила я.
— А деньги? Она ведь могла хотя бы прислать деньги или… сиделку? — прошептала Мелли.
— У любимой дочери дети. И долги мужа. И никогда нет денег, — вздохнула я. — Эвелин проще купить новое платье, чем поделиться деньгами с родными. И я бы не осуждала это, если бы она не тянула деньги с материнской ренты. И не забрала мои деньги.
Мелли опустила письмо на колени. Посмотрела на меня с тревогой.
— Вы поедете?
Я молчала. Он предлагал мне наказать мать и сестру судом. Но я отказалась. Злость к тому времени уже поутихла, но не прошла. Я помню, как в тот день подошла к окну, глядя на фонтан и подумала о том, что вверяю все это в руки справедливости. И тогда мне стало легче.
Руаль всё это время стоял рядом. Его лицо оставалось непроницаемым, но в бирюзовых глазах появилось знакомое хищное выражение. Оценка ситуации. Поиск угрозы.
— Прикажете подготовить карету? — спросил он.
— Нет.
— Послать Вейрена?
— Нет.
— Деньги?
— Тоже нет.
Он медленно кивнул и улыбнулся.