Страница 58 из 120
Вдруг поезд выныривал из сосново-шлаковой пустоты и аккуратно пробирался через дворы небольшого квартала синячихинских панелек и больницы. Я сразу отдавался соблазнительным мыслям: «Ах, вот такие бы дворы – да в Москве» – и углублялся в фантазии о преобразовании столицы по образу и подобию Верхней Синячихи. С домной вместо торговых центров, узкоколейным поездом вместо проспектов и большим заводским прудом для вечерних созерцаний. В конце концов, зачем в Москве улица Моховая, если на ней нет болота, торфоразработок и прилагающейся узкоколейки?..
За этими мыслями мы оказывались на станции Угольная (как трибьют старым добрым углежженческим временам) – последней в черте «Большой земли» на АУЖД. Целые семьи выгружались из вагонов на перекур. Кто-то просил сфотографировать себя и написать в журнал «Сельская новь». Я много лет игнорировал эту просьбу, а теперь пишу в эту книгу – что, несомненно, гораздо лучше журнала!
Рядом со станцией шумело большое производство фанеры и второй после домны работодатель Синячихи – завод «Фанком». Сюда прибывали редкие узкоколейные грузовые составы с березовым кругляком и дневной пассажирский поезд из глубин АУЖД. Наш литерный же словно набирался духу перед отбытием из мира автомобилей и супермаркетов, затем давал традиционный гудок, в окне мелькал флажок дежурного по станции, и мы трогались в путь. Наконец-то начиналась самая заманчивая часть узкоколейки!
Угольная – Санкино
Сразу за Синячихой узкоколейка пересекала по путепроводу линию широкой колеи. Обе железные дороги устремлялись в молочный туман, в котором несколько раз в день терялись короткие поезда, состоявшие из тепловоза и пассажирского вагона. Вот только одна из них – просто душевная, но не выдающаяся, а другая – уникальная и притягательная. Спустя несколько секунд над ровной стальной линией широкой колеи в сторону Сосьвы наш поезд оказывался в лесной чаще, вид на которую останется главным визуальным мотивом всего путешествия.
Первые полчаса происходило привыкание к полному отсутствию огней, строений и других признаков населенных пунктов. Но не успевал я погрузиться в сонные грезы, как мерное покачивание прерывалось остановкой у лимонного цвета деревянного вокзальчика в поселке Ельничная. Всего несколько улиц, которые можно было окинуть широким взглядом со станции. С наступлением сумерек в водной глади деревенского пруда отражались последние лучи света уходящего дня. Я провожал взглядом тонкую полоску зарева и слушал размеренный монолог местного владельца «пионерки» (самодельной дрезины), как вдруг умиротворяющую тишину нарушил громкий плеск. Смутный силуэт таинственного пловца породил дискуссию: выдра, ондатра или бобр? Так жил пристанционный пруд большую часть дня, но с приходом вечернего поезда в нем отражались огоньки тепловоза и прыгавшие из вагонных труб искорки от растопленных печей.
После выхода из теплого вагона на морозный уральский воздух особенно ценно было увидеть и почувствовать запах дыма от огня, заботливо поддерживаемого в вагонах проводниками. В это же время происходила бодрая разгрузка продуктов и посылок из почтового и багажных вагонов – основного источника снабжения жителей поселка благами цивилизации и весточками от родных. Наконец в хвосте поезда тепловоз отцеплял вагон в поселок Гаранинка на одном из ответвлений от главного хода. У локомотива основной части состава оживленно резвились местные пацаны и обязательный сопровождающий пес с хвостом-колечком. Ребятня настойчиво предлагала запомнить и предать огласке имя местного авторитета – Лёни Копченого. Увидеть его было не дано, но Ельничная с тех пор у меня устойчиво ассоциируется с Лёней… И мифической ондатрой из местного пруда.
Оживленная станция, собственное депо, а также клуб, школа, магазин и даже местный авторитет (тот самый Лёня Копченый) создали впечатление крепкой самостоятельной деревни, привязанной к движению по узкоколейной железной дороге. Но это ощущение развеялось с изменением обстановки: сначала была закрыта и разобрана боковая линия на Гаранинку, а затем в поселок проложили асфальтовую дорогу, попутно закрыв школу, что для любой деревни становится катализатором деградации. Получается, что зависимость от узкоколейки в каком-то смысле сохраняла самостоятельность Ельничной, а с приходом автодороги поселок стал отживающим свое придатком райцентра. Может, и Лёня Копченый уже не такой авторитет, как раньше.
На станции Ельничная
Сразу после отправления мы пересекли асфальтовую дорогу, переходившую в распутицу, проехали дугой по поселку и снова углубились в неизменно усыпляющий лесной пейзаж. Но ни один вид из окна не жил сам по себе – в нашем сознании параллельно жили ожидания, прочитанные перед поездкой истории и всплывавшие воспоминания и аналогии. У кого-то играла тщательно подобранная под ситуацию музыка, у другого увиденное вызывало ассоциации с шедеврами живописи. Так что даже если скрывшиеся в сумраке сотни и тысячи берез с елками и казались чем-то до боли знакомым, осознание своего нахождения в удивительном узкоколейном вагоне, удалявшемся от привычных атрибутов жизни, украшало даже самый монотонный пейзаж. А по дороге между Ельничной и Строкинкой волей-неволей вспомнишь, как на карте черная полоска железной дороги петляет между болотами Страшным и Чистым. Лес наполнялся сказочными героями: страшилами по одну сторону пути и чистюлями – по другую. В такой компании поезд за полчаса доезжал до следующей остановки, где снова замирал на мгновение в едва освещенной деревне Строкинка.