Страница 57 из 120
Нам предстояло ехать в таком вагоне до самого конца дороги – станции Калач. Такой пункт назначения повышал интерес окружающих к нашей компании: мало того, что явно не местные, так еще и едут в самую даль, куда редко кто сунется по своей воле. Зато я был счастлив до невозможности, зажимая в руке заветный картонный билетик, оставшийся из советских запасников (их заменили бумажными несколько лет спустя). Впереди поджидало многочасовое путешествие в невероятный узкоколейный мир!
На близлежащем переезде включались мигающие красные огоньки над шлагбаумом, и из-за того самого угрюмого забора начинал выкатываться литерный алапаевский поезд. Несколько вагонов, стряхивая с крыш застоявшуюся капель дождя, бодро покачивались с бока на бок. На каждом из них красовался какой-нибудь текст: «Пользуйтесь услугами ж/д транспорта», «Алапаевские просторы», «Лес», «Почтовый» или просто 001 – любой из красных, синих и зеленых вагонов отражал важные для региона тезисы, складывавшиеся в облако тегов. Облако нависало над нами, а поезд уже уехал… Так устроены пути – сначала ему нужно добраться до узловой станции Красная II, а оттуда задним ходом вернуться в наш неприглядный тупик. Через некоторое время переезд снова замирал, чтобы дать уже знакомой веренице тегов с музыкальным скрипом подъехать к платформе.
Посадка в пассажирский поезд № 1
Из дверей высыпали проводники, пассажиры шустро закидывали свои пожитки в вагоны и возвращались на улицу, чтобы до отправления поболтать с провожающими и соседями. Даже зимние морозные вечера на станции были наполнены приятным платформенным настроением, в котором дым из вагонных печей сочетался с паром от разгоряченного дыхания, а стрекот и пыхтение тепловоза – с хрустом снега от переминающихся ног.
Наконец все рассаживались по вагонам, проводники показывали желтые флажки, локомотив давал протяжный свисток и в последний, третий раз за вечер пересекал городской переезд. Мы проезжали переплетение путей главной станции АУЖД, где когда-то cкрещивались разнообразные грузовые и пассажирские поезда. Теперь же окна диспетчерской смотрели на малоиспользуемые пути, куда лишь изредка доезжал груженный лесом состав. Еще несколько городских огней и строений позади, и поезд углублялся в лесную чащу, которая сопровождала пассажиров почти все пять с половиной часов их узкоколейного путешествия.
От Алапаевска до Угольной
Если зимой пассажиры вагона моментально разбредались по полкам, дабы отдаться долгожданной дреме, то летом платформенные разговоры продолжались после отправления поезда под шуршание пакетов с припасами.
Демографический состав пассажиров удивительно точно совпадал с типом вагона: работяги и молодежь – в сидячих опенспейсах, а семьи с детьми, пенсионеры и туристы – в плацкартных хоромах.
Я забрался на верхнюю полку, чтобы восторженно созерцать происходящее: и в таком необычном салоне, и в окне с мелькающими в нем лесными видами. Вдоль стены проходила горячая отопительная труба, у которой можно было греться в прохладный вечер. Но войти в спокойное состояние не давала размашистая качка вагона: особенности его ходовой части и неровность пути придавали поездке адреналиновые нотки, с которыми сложно было смириться на верхней полке. Казалось, что весь этот уют вот-вот завалится на бок или же полка взбрыкнет и решительно тебя сбросит. Хотелось за что-то крепко-накрепко ухватиться, но было не за что. Оставалось только вжиматься в полку.
Неприметной поляной промелькнула за окном бывшая станция Советская, откуда еще несколько лет назад на северо-запад уходила тупиковая линия в сторону почти опустевшей деревни Зенковка. Где-то на полпути к ней осталось урочище Мугай, к которому вела самая первая, историческая линия узкоколейки. Посреди этих малообитаемых лесов были разбросаны углевыжигательные артели. Основой такого «завода» была сложенная на поляне печь (а в более древние времена простой курень – деревянный сруб, обложенный дерном и землей). В ней происходило «курение» – превращение дерева в уголь в почти бескислородной среде. Углежжение и углежоги веками составляли особую культуру лесного Урала, и даже в наши дни еще можно найти отдельные частные предприятия, занимающиеся изготовлением древесного угля и дымящие на всю округу.
Вдруг густой лес расступался, и за окном проглядывала широкая водная гладь. Через несколько минут поезд выезжал на окраину поселка Верхняя Синячиха и замирал у приземистого, слегка перекошенного деревянного вокзала. Первая остановка, короткая и скорее символическая – ведь сюда куда быстрее можно добраться по автодороге. Над поездом была перекинута заброшенная мачта с несколькими неработающими светофорами, словно отвернувшимися от путей от стыда за утерянный статус.
Когда-то железнодорожную жизнь здесь поддерживал металлургический колосс Верхней Синячихи, который сразу захватывал все внимание после отправления поезда. Яркое пламя над домной металлургического завода и днем, и в сумерках становилось фокальной точкой – тепловоз с почтением огибал обширную территорию предприятия. Затем взгляд перемещался на противоположную сторону, где из монументальных вагонов-ковшей откуда-то сверху сливался пылающий шлак. Свет расплавленной струи разрывал гегемонию ранней зимней темноты, и я машинально прилипал к окну, чтобы подольше провожать взглядом невероятную сцену. Затем вдруг оба пламени исчезали из виду, уступая место всепоглощающей черноте.
Однажды мы стояли на автобусной остановке Верхней Синячихи, и с нами разговорился щуплый паренек в куртке такой же черной, как заводские угольные отвалы. Иван оказался металлургом с завода. Он интригующе описывал красоту домны, подбирая незамысловатые провинциальные эпитеты. Иван явно испытывал к ней особые чувства, которые пытался передать коротким набором слов. Потом он несколько раз предложил на следующий день пройти с ним в домну: мол, там нет заборов – да и все свои. Мы струхнули и вежливо отказались. А теперь нет ни домны, ни Ивана при ней – и очарование выплавки так и осталось миражом, увиденным из окна поезда.