Страница 15 из 120
Подобный дзен-буддизм может поначалу удивить, но я не раз слышал схожие слова от людей, встреченных на заповедных путях. Дело, конечно, не в магии узкоколейных полустанков (хотя она и правда дарит очень много счастья), а в том, что железные дороги умеют максимально деликатно и органично вписываться в окружающий ландшафт. И это свойство во многом связано со способностью таких дорог сопротивляться изменениям, которые навязывает прогресс. Самые малодеятельные ветки не создают назойливого шума, не покрываются неестественными материалами, не обрастают десятками охранников с камерами и дружелюбны к подступающей растительности. В итоге они буквально формируют заповедник, где рельсы воспринимаются не как чужеродный и опасный элемент, но как неотъемлемая и уютная часть местного пейзажа, которая при этом обеспечивает связь с внешним миром. Можно сидеть на краю платформы и вдыхать ароматы разогретой на солнце шпалопропитки или пойти по шпалам в лес за грибами – но иногда по этим путям приезжает поезд с близкими, продуктами и почтой. Для изолированных мест железная дорога даже служит защитой от заезжей суеты – внешние «раздражители» появляются только в известное время и известными путями. И такие люди, как упомянутый житель тупиковой деревни, находят в этом свое счастливое уединение.
Как погруженные на несколько венцов в землю традиционные избы передают харизматичную тоску еще обитаемых деревень, так и подзаросшие пути с редким поездом хранят магию незатейливого быта их обитателей.
Неотъемлемой частью упомянутой железнодорожной гармонии становится тесное переплетение с культурно-географическим контекстом. С одной стороны, конфигурация линий естественным образом учитывала особенности пересекаемого ландшафта, причем уступчивость трассировки лишь возрастала с уменьшением значимости ветки. Например, Софья Кувшинова – владелица Каменской бумажной фабрики в Тверской губернии – радела за свой край и вложилась в строительство подъездного пути к предприятию. Но бюджет одной фабрики все же не сравнить с капиталами магната фон Мекка, поэтому кувшиновская линия выписывает аккуратные кривые, особенно круто извиваясь перед мостами через местные речки. А вот мост алапаевской узкоколейки через реку Туру – ему предшествует ряд деревянных конструкций-ледорезов, напоминающих о стихийной силе весенних половодий. Тем же, кто ездил на «матрице» по единственной в России горной узкоколейке, наверняка знаком топоним Волчьи Ворота – самый стесненный скалами участок дороги, где захватывает дух от непонимания, как тут вообще может проехать поезд.
Поезд в лесу
С другой стороны, железные дороги, построенные в эпоху своего расцвета, часто впитывали культурную специфику соединяемых регионов. Самое простое проявление этого процесса – названия остановок (особенно второстепенных), которые нет-нет да и передают ласкающие слух переливы местных топонимов. Уже упоминались Элисенваара и Иван-Казармы, но рядом встретятся и Овинище с Остолоповом, а какой-нибудь Безбожник на Вятке сухо напомнит об исторических веяниях. Но талантливые инженеры и архитекторы не ограничивались простым копированием душевных названий – они старались отобразить специфику региона в оформлении вокзальных ансамблей. В изящных двухэтажных срубах Вологодско-Архангельской линии откликаются массивные северные избы, а вокзал транссибирской Слюдянки отражает геологическое богатство байкальских берегов. Станция Муром авторства Алексея Щусева напоминает кусок древнерусской крепости или монастырской стены, а конструктивистский дворец в Иванове напоминает о фабричных жилых кварталах той же эпохи.
В конечном счете роль железных дорог была скорее градообразующей – никто не ставил себе цель подсластить колорит местных культур. Но со временем эти культуры поглотили и одомашнили инвазивную транспортную инфраструктуру, и теперь поселок Топорок невозможно представить без аккуратного и простого деревянного вокзальчика на одноименной станции, а выложенные мозаикой на южных станциях сельскохозяйственные мотивы кажутся естественным выражением духа станицы такой-то.
И наконец…
Как правило, станцию Буй я встречал крепким сном в проходящем рано утром поезде или эпохальной электричке Галич – Вологда (что с ней теперь?). Но однажды Буй удостоился особого визита – впрочем, недолгого, ведь целью поездки была небольшая лесная узкоколейка в близлежащих лесных гущах. В сонном поселке на заросшей пожелтевшей травой станции покоились разнообразные вагоны, а нить кривых рельсов терялась в поглощаемой буйством зелени просеке. План уехать на чем-либо железнодорожном казался обреченным на провал; а вот идея найти пива в ближайшем сельпо и завалиться в томную дрему в одном из заброшенных вагонов была куда реалистичнее. Впрочем, само наше несколько неожиданное появление в заурядном лесном поселке быстро привлекло внимание местных жителей и привело к появлению владельца дрезины. Так четверо мужчин – один абориген и трое пришельцев – отправились в ту самую гущу зелени. Цель такого рейса вне расписания была крайне туманна: «Давай, братишка, просто в лес, а там посмотрим». Нам хотелось приключений.
Под тарахтение двигателя от какого-то мотоцикла или бензопилы и металлическое эхо перестука колес мы удалялись в лес, цепляя достигшие внушительных размеров лопухи и зонтичные. Синева неба была густой, как мазки на «Озере» Левитана. Не менее насыщенной была и зелень лесного разнотравья. Впереди до поворота мы видели только тоннель из растительности – а что за ним? Так мы оказались на ответвлении (усе), ведущем на единственную действующую лесозаготовительную делянку. Рельсы, наспех кинутые на распилы березы, будто прокрадывались между елками, чтобы наконец выбраться на свет безлесного прямоугольника. Что на лесных, что на торфяных узкоколейках места заготовки сырья всегда отличаются художественным нагромождением фактурной техники и перекорчеванной природы. Так было и здесь: посреди перепаханного дерна свежесрубленной лесосеки замерли видавшие виды трелевочные машины.
За делянкой у травы появилось еще больше свободы, уже не ограниченной габаритами больших поездов. Чем дальше мы удалялись от поселка, тем больше путь оправдывал типовое название нашей легкой дрезины – «пионерка». Я чувствовал себя настоящим первооткрывателем диких буйских земель. Лопухи и луговые травы уже беззастенчиво хлестали по рукам и лицу, а мотор натужнее тарахтел, пробуксовывая колесами по заросшим рельсам.