Заповедные железные дороги

Заключение

Я снова стою у берега Северной Двины в Котласе. За мной – подкрашенный вокзал; уже нет старого киоска с разливным квасом, а от речного вокзала давно не отчаливают пароходы с художниками на борту. Зато есть супермаркеты, скучающие охранники и типовая фотооглобля «Я люблю Котлас». Передо мной все та же ширь Северной Двины. Смотришь – и представляешь себя птицей, парящей над теми самыми «малыми островами».

Вдруг меня осеняет печальное осознание: всех их объединяет не только магическая атмосфера, но и обреченность на угасание, каковы бы ни были его причины – будь то демографический отток или расползание глобализации. И в этом состоит трагическая дилемма нашего времени. С одной стороны, приход асфальтовых дорог, супермаркетов и быстрого интернета считается благом. С другой стороны, получив все это, «острова» утрачивают свою суть. Много ли туристов поедет в Поперечку без узкоколейки и консервирующей самобытность изоляции? Какой уникальный опыт можно будет получить в таком месте?

Почему же нам так важны эти «малые острова»? Зачем ехать за тысячу километров в край комаров и деревенских туалетов? Лес с озером есть и в Подмосковье – сел в машину, заехал за шашлыком в супермаркет да и поехал. Но даже сто лет назад к «островам» и загадочной Берендеевой чаще тянулись Верещагин, Билибин и Пришвин.

Мне кажется, дело в том, что нам остро не хватает прочного духовного фундамента, на котором когда-то держалась народная культура. Мы прошли через десятилетия, когда связь поколений была нарушена – сначала в советское время, теперь в эпоху безудержного потребления, лишенного внутреннего смысла. Но где-то в глубине души по-прежнему живет тяга к более осмысленной жизни, которая зиждется на испытанных веками ценностях.

«Малые острова» – Сойга, Калач, Цивозеро – остаются тлеющими очагами этих ценностей. Часто они уже просто немые свидетели других эпох, но даже одного прикосновения к трехсотлетнему дереву цивозерской колокольни достаточно, чтобы… что-то почувствовать.

Возможно, в этом изъеденном солнцем и ветром срубе эхом откликаются позабытые добродетели: кротость и трудолюбие, готовность к жертве ради других, уважение к природе и, наконец, крепкая любовь – к Богу, семье, соседям и через это – к самому себе. Исчезнут «малые острова» – и что тогда станет с нами?

Вернутся ли заповедные железные дороги?

В любые самые нежные и убаюкивающие размышления о заповедных железнодорожных (да и просто пасторальных) уголках в какой-то момент грубо врывается одна лишенная чувств, но полная рациональности дама – демографическая статистика. Она берет таких, как я, за шиворот и тычет носом в сухие цифры. Что, душевно тебе было на узкоколейке в Калаче? За двадцать лет из двухсот жителей там осталось меньше десяти. Весь Алапаевский район ежегодно теряет по 1–2% населения, которое составляет 28 000 человек. А что в Поперечке Архангельской области? Радовался жизни и кушал пироги с брусникой от гостеприимных местных жителей? Сколько там лет самому молодому? Под пятьдесят? Даже мекка Савеловской глухомани – Весьегонский район – вот-вот перешагнет в порог 10 000 человек… в сторону уменьшения, конечно. Минус 3000 человек за десять лет, плотность населения 5 человек на километр квадратный. Для сравнения: в Латвии – 28, в Польше – 121 и даже в среднем по Тверской области – 14. Кто будет ездить на весьегонской «кукушке» через десять, а тем более двадцать лет?

Нам повезло застать этот удивительный культурный пласт, порожденный индустриальным бумом, чуть опередившим бум автомобильный. Но нет никаких сомнений, что уже в ближайшие годы от этого пласта останутся лишь единичные рудименты: несколько узкоколеек, музеев и разбросанные по глухоманям артефакты на «большой» железной дороге. Но даже тот факт, что до двадцатых годов XXI века дожили архаичного вида дизельные железяки, уже чудо постсоветского пространства.

Поздний вечер. Я еду в современной европейской электричке, залитой ярким больничным светом. Почти все пассажиры уткнулись в телефоны, редкие компании знакомых заливаются смехом, едва оживляющим это утилитарное пространство. Вспоминается кинохроника со шведского острова Готланд – последние недели работы местной сети железных дорог в 1950-х. Дети с родителями садятся в пузатые пассажирские автомотрисы, машинист и дежурный по станции, оба в нарядной форме, весело переговариваются, женщина в платье в горошек поливает цветы на станционном палисаднике. Поезд неспешно отправляется и везет самых разных пассажиров вглубь острова. Дети выходят в лесу на скаутский пикник, другие пассажиры едут до дальних, еще более уютных станций. Во всем чувствуется какая-то степенная размеренность. Поезд для людей, люди для жизни, жизнь в гармонии с местом и друг другом.

Когда-то значительная часть Европы была опутана сетью малых железных дорог, многие из которых называли паровичками – точь-в-точь как тот самый московский трамвай с Паустовским-кондуктором. Как все изменилось за полвека! Мы стали ездить быстрее, тише и чаще. Многие пересели из поездов в автомобили, и на место разъездов с семьей хранителя станции пришли асфальтовые переплетения, расчертившие карту местности на изолированные геометрические фигуры. А редкие уцелевшие участки малых железных дорог стали винтажным аттракционом, на который мы тоже приезжаем на машине, снимаем сторис, выпиваем кофе из картонного стаканчика – и снова растворяемся в предсказуемом быте.

Современный транспорт стал этаким немгновенным телепортом, заполненным листанием контента. Но какую цену мы платим за «быстро, комфортно, предсказуемо»? Небезопасные, шумные города с разорванными автомобильными дорогами социальными связями. Многочисленные «тихие» смерти от загрязнения воздуха и глобального потепления, немалый вклад в которое вносит личный автотранспорт. И главное: а получаем ли мы вообще удовольствие от передвижения в пространстве? Или эти два часа ежедневного ритуала ассоциируются с пробками, опозданиями, затекшими ногами?